Саквояж, тем не менее, был осмотрен. Дидковский извлек со дна его маленький фотоаппарат и весьма детальный план Екатеринбурга. Александра Федоровна цеплялась за фотоаппарат, крича по-английски что-то столь для нас нелестное, что Боткин перестал даже переводить».[2]
Дидковский пытался образумить Александру Федоровну, напомнив ей, что она здесь находится под арестом и следствием, но она не успокаивалась.
Николай бесстрастно наблюдал всю эту сцену, не проронив ни слова.
После осмотра чемоданы заперли в кладовой, а ключи отдали владельцам вещей…
Как только Дидковский с Авдеевым ушли, Александра Федоровна вынула из сумки химический карандаш и отточенным острием врезала в глянцевитую белую поверхность оконного косяка знак свастики, надписав рядом: «17/30 апреля 1918 года».
Надпись была сделана энергично. Жильяр заметил ее через три месяца, когда вошел в дом вместе с белогвардейскими следователями. Тогда он записал в своем дневнике: «На стене в амбразуре окна комнаты императрицы я сразу же увидел ее любимый знак «Swastika», который она столь часто рисовала… Она изобразила его карандашом и тут же крупными русскими буквами отметила дату 17/30 апреля, день прибытия в дом Ипатьева. Такой же знак, только без числа, был нарисован на обоях стены, на высоте кровати, принадлежавшей, видимо, наследнику».[3]
Марков 2-й, повествуя в эмиграции о своих попытках увезти Романовых, пояснял: «Нашим условным знаком стала свастика… Императрица хорошо знала этот знак и предпочитала его другим…».[4]
Любовь русской императрицы к свастике оживленно комментируется на Западе.
Лондонская «Таймс», рецензируя недавно выпущенный американский двухсерийный фильм «Николай и Александра», назвала Александру Федоровну «фашиствующей Брунгильдой».
Уже знакомый нам Александров главу своей книги, посвященную пребыванию Романовых в Екатеринбурге, так и озаглавил: «Под знаком свастики».[5] Автор отмечает «выявившийся в одном отношении исторический приоритет Александры Федоровны», а именно: «Задолго до того, как крюкообразный крест стал заносчиво выставлять себя напоказ на фасадах третьего рейха, его след прочертила на стене Ипатьевского дома в Екатеринбурге низвергнутая императрица».[6]
…Какие мысли владели бывшей русской императрицей, когда она выводила знак свастики на ипатьевском подоконнике? Быть может, она припоминала свою юность? Дармштадтцы дали ей тогда кличку «пехтфогель» — «незадачливая». И когда Людвиг IV увозил в Россию свою дочь, нареченную в жены Николаю II, то земляки Алисы бежали за коляской до самого вокзала с криками: «Пехтфогель, теперь-то уж не промажь!»; «Пехтфогель, оставь свои неудачи дома!»
Еще в юности, до брака, она признавалась своей подруге фон Дзанков, сопровождавшей ее в поездке по России, в неприязни к «русским, один на другого похожим».[7]
И теперь, в Екатеринбурге, она, видимо, все еще верит, что все изменится, что удача все же придет. Иначе зачем ей было заботиться о том, чтобы в Екатеринбург доставили драгоценности, вывезенные из Александровского дворца и оставленные, ввиду спешного отъезда, в Тобольске.
«24 апреля, — записывает в те дни Жильяр, оставшийся в Тобольске при больном Алексее, — пришло от государыни из Екатеринбурга первое письмо, в котором она извещает нас, что их поселили в комнатах дома Ипатьева, что им тесновато, что они гуляют в садике, что город пыльный… В очень осторожных выражениях она давала нам понять, что надо взять с собой при отъезде из Тобольска все бриллианты, но с большими предосторожностями. Она условно называла ценности лекарствами».[8]
Затем в Тобольск приходит второе письмо, на этот раз от Анны («Нюры», «Нюты») Демидовой, оно адресовано няне Теглевой; в нем даются уже практические указания, «как поступить с драгоценностями», то есть как понадежнее скрыть и доставить их в Екатеринбург, причем теперь они для конспирации называются «вещами Седнева»… «Мы взяли несколько лифчиков из толстого полотна, положили драгоценности в вату и эту вату покрыли двумя лифчиками, а затем сшили вместе, так что драгоценности, покрытые с обеих сторон ватой, оказались зашитыми между двумя лифчиками».[9]
Таким способом в две пары лифчиков вместилось «по 4 с половиной фунта драгоценностей… Один такой надела Татьяна, другой Анастасия… Драгоценности княжон были таким же образом зашиты в двойной лифчик, и его надела Ольга».[10] Изумруды, аметисты, жемчуга зашивали «в шляпы княжон, между подкладкой и бархатом… Из драгоценностей этого рода помню большую нитку жемчуга и брошь с сапфиром и бриллиантами… Отпарывали пуговицы с костюмов, вместо пуговиц вшивали бриллианты, обернув их сначала ватой, а потом черным шелком… Кроме того, под блузки на тело они надели много жемчугов».[11] С каковым многофунтовым грузом, то есть с камнями в лифчиках и с жемчугами на голом теле, и вышли три принцессы из тобольского губернаторского дома, чтобы отправиться к папе и маме за Иртыш.
