Установлено, что перехваченную в Дармштадте информацию кайзер (по крайней мере, частично) передавал японскому генеральному штабу. Витте ужаснулся, узнав об этой «вакханалии беспечности» в компании, разбившей свой табор во дворце Эрнста Людвига Гессенского. Министра двора Фредерикса, прибывшего из Дармштадта в Петербург, Витте спросил, как тот может равнодушно взирать на столь преступное отношение к интересам государственной безопасности. Фредерикс возразил: он уже обратил внимание государя императора на опасность утечки и перехвата сведений, но тот ничего не пожелал изменить. Осталось без результата такое же предостережение, сделанное Витте Ламздорфу.
Современники свидетельствуют, что горечь потерь, причиненных внезапным и вероломным нападением японских милитаристов, переживала в 1904 году вся Россия. Было в сердцах простых людей много гнева и обиды. Возмущались честные люди в России и поведением царского правительства — его «безобразовским» авантюризмом и хищничеством, его слепотой, косностью и бездарностью, обрекавшими страну на слабость перед лицом внешней угрозы. Вестью о катастрофе на рейде Порт-Артура население было подавлено. Тщетно пытались в те дни власти и черная сотня вызвать промонархические манифестации — почти никто не пошел. Не видно было воодушевления на улице, не очень-то заметно оно было и во дворце.
Предвидения бедствий не было настолько, что когда прибывший из Бессарабии предводитель тамошнего дворянства Крупенский встревоженно спросил царя: что же будет теперь, после ночного разгрома эскадры на рейде Порт-Артура, тот небрежно бросил: «Ну, знаете, я вообще смотрю на все это, как на укус блохи».[2]
То, что Николай с таким веселым пренебрежением назвал укусом японской блохи, обернулось длительной и кровопролитной войной. Она продолжалась девятнадцать месяцев; она стоила России четыреста тысяч человек убитыми, ранеными, больными и попавшими в плен; она обошлась стране в два с половиной миллиарда золотых рублей прямых военных расходов, не считая пятисот миллионов рублей, потерянных в виде отошедшего к Японии имущества и потопленных противником кораблей.
Черту под войной подвел Портсмутский мирный договор.
Этим договором фиксировались итоги и сдвиги, которые берлинская шовинистическая пресса в те дни восхищенно определила как «дальневосточный феномен», или «японское чудо». В действительности чуда никакого не было. Токийский ларчик открывался сравнительно просто.
Японскому милитаризму подставил плечо для подъема на пьедестал его маньчжурской победы германский империализм. И не он один.
С апреля 1904 по июль 1905 года Япония получила от Германии, Англии и США четыре займа на общую сумму до полумиллиарда долларов, которыми была покрыта почти половина ее расходов на войну. Не меньшее, если не большее значение сыграли и немецкое оружие, и немецкий военный инструктаж. Кайзеровский Берлин начал оказывать императорской Японии всестороннюю военную помощь по крайней мере за десять лет до русско-японской войны.
Японскую армию, высадившуюся в 1904 году на материке, фактически создали и обучили офицеры кайзеровской армии. Трехкратное увеличение численности японской армии с 1896 по 1903 год совершилось под их же руководством. Японскую морскую армаду, какой она к 27 мая 1905 года построилась в Цусимском проливе, чтобы встретить эскадру Рожественского, помогали строить и вооружать германские и английские кораблестроители и адмиралы, с их материально-технической помощью и при их консультации японский военно-морской тоннаж за те же восемь лет возрос в четыре с половиной раза. В результате, когда на Дальнем Востоке возникла война, против шестидесяти девяти изрядно послуживших кораблей русской Тихоокеанской эскадры выступили сто шестьдесят восемь японских боевых кораблей новейшего образца.
Самый образ военного мышления японского генералитета носил в основе своей прусские черты. Не были исключением из этого правила ни старшие, ни высшие военачальники. Особенно «опруссачились» морские офицеры, поклонявшиеся системе фон Тирпица. За японской милитаристской кастой утвердилась уже в те времена кличка: «пруссаки Востока».
Тесно связаны были и секретные службы Германии и Японии. Шпионские услуги во многих случаях были предметом дружеского обмена на безналичной основе. Сотни японских шпионов, взращенных под крылом германской разведки, орудовали в тылах русской армии, в Петербурге и Москве (о типе тогдашнего японского шпиона в русском тылу всегда напоминает нам известный рассказ A. Куприна «Штабс-капитан Рыбников»), в европейских и азиатских крупных городах. Одновременно и Берлин делился с японцами секретной информацией, поступавшей из петербургской немецкой партии.
