В руках японцев Циндао находился до 1921–1922 годов. Развернувшееся под влиянием победы Великой Октябрьской социалистической революции китайское революционное движение, а также активная поддержка, оказанная русским рабочим классом китайскому, вынудили японских империалистов убраться из Циндао; обратилось в шелуху пресловутое агрессивное «21 требование» Японии к Китаю. В дальнейшем японцы вновь пытались водвориться в Циндао, но с военной и прочей братской помощью Советского Союза китайский народ окончательно изгнал империалистических захватчиков — как японских, так и иных…
Роминтен. Подписав Портсмутский договор, Витте возвращается домой, а по пути, по указанию Николая II, наносит визит Вильгельму II в его охотничьем замке Роминтен, неподалеку от русско-германской границы. На станции у Роминтена русского премьера встретил, проводив к кайзеру, тот самый граф Эйленбург, в руках которого сосредоточивались все нити германского шпионажа в зоне русской западной границы, с центром этой службы в Вержболове, главном русском контрольном пункте на границе. Витте нашел Вильгельма в приподнятом настроении: ведь «дело его было в шляпе: война ослабила Россию и развязала ему руки с востока»…
Премьера угощают завтраком и обедом. Тосты кузена берлинского во здравие кузена петербургского. Тосты за Портсмут и Бьерке. Кайзер самодовольно хохочет. После обеда «все держали себя весьма непринужденно, расселись на креслах около столика, пили кофе, пиво и курили». Хватит о делах, можно и поболтать о том, о сем. «Начали по очереди рассказывать различные смешные истории и анекдоты». Какие? Уж во всяком случае не о том, как Штакельберг, Фок и Стессель показали японцам свои спины. Говорили о зайцах, вальдшнепах, дамах и гусарах. «Император больше всех смеялся, причем меня поразило его отношение к графу Эйленбургу. Император не сидел на отдельном кресле, а на ручке кресла, на котором сидел Эйленбург, причем его величество правую руку держал на плечах графа, как бы его обнимая. Граф же держал себя менее всех принужденно, так что, если бы кто-либо взглянул в эту комнату, не зная никого из там находящихся, и его бы спросили, кто из присутствующих германский император, он скорее указал бы на графа Эйленбурга, нежели на Вильгельма. Обращение императора с ним показало мне, что он пользуется у кайзера особым доверием» (II-457).
Преисполненные взаимной любви и преданности, почти в обнимку, и пошли навстречу грядущему кайзер и его обер-шпион, богом данная власть и ее тайная служба.
От Циндао — к Бьерке. От Бьерке — к Свинемюнде. От Свинемюнде к Потсдаму. От Потсдама — к Танжеру, к прыжку «Пантеры». И, вконец потеряв голову, поддавшись собственному исступлению, от марокканской провокации — к боснийской, от «Пантеры» — к Сараеву и далее — вплоть до того летнего августовского вечера, когда кайзеровский посол, войдя в кабинет Сазонова и не здороваясь, замычал:
— Э… мэ… с настоящего момента… Германская империя… в состоянии войны… с Российской империей…
Потом, в белой эмиграции, Сазонов вспоминал: он пошел через Дворцовую площадь в Зимний к царю, прибывшему из Петергофа, и рассказал ему во всех подробностях, как Пурталес вошел, как мычал, как вышел. На что государь император, задумчиво пошевелив усами, высочайше заметить соизволил:
— Ницше писал, что они белокурые бестии. Масти они разной, но бестии, похоже, все.
Местоимением «все» он метил, по мнению Сазонова, в кузена. «Очень он был в ту минуту зол на него».
С сентября 1905 года, когда Витте в Портсмуте вытащил своего шефа из капкана, расставленного Вильгельмом, резко ослабела политическая зависимость Петербурга от Берлина, обозначившаяся в пору дальневосточного кризиса; параллельно нарастало — и к 1914 году достигло предельной остроты — напряжение в русско-германских отношениях.
Предыдущие войны — японо-китайская, американо-испанская, англо-бурская — носили более или менее локальный характер. Надвинувшиеся к 1914 году события несли в себе заряд первого вооруженного столкновения глобального масштаба.
Анализируя сущность русско-японской войны, В. И. Ленин относил ее к числу главных исторических вех того периода империалистической эпохи, который предшествовал первой мировой войне.
Дальневосточный пожар 1904–1905 годов был своего рода прелюдией к мировому пожару 1914–1918 годов.
По стопам генералов микадо спустя девять лет вышли в поход за жизненным пространством, зерном и рудой генералы кайзера.
В четыре часа пополудни 16 (29) июня 1914 года фельдъегерь поручик Скуратов поднялся из шлюпки на борт царской яхты «Штандарт», находившейся у побережья Ханко. С разрешения флаг-капитана адмирала Нилова фельдъегерь прошел по открытой палубе к столику, за которым играли в карты царь, царица и фрейлина Вырубова.
Николай взял из рук отрапортовавшего поручика конверт, вскрыл его. Пробежав телеграммы, вложенные в конверт, быстро встал и в сопровождении Нилова пошел по палубе к своему кабинету-салону, взглядом пригласив за собой дам.
