До вечера все трое на палубе не появлялись. Яхта круто повернула от Ханко в море и на предельной скорости взяла курс на Кронштадт.
Обе телеграммы, доставленные Скуратовым, содержали чрезвычайные сообщения.
В одной из них подтверждалось известие, в неясной форме поступившее на яхту накануне:
15 (28) июня, в 10 часов утра, в боснийском городке Сараево молодой серб двумя револьверными выстрелами в упор убил австро-венгерского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу Софи фон Гогенберг. Покушавшийся схвачен.
Второе сообщение взволновало всех троих не меньше первого. За сутки до выстрелов в Сараево, в далеком селе Покровском, в Сибири, ударом ножа в живот был тяжело ранен Григорий Ефимович Распутин — Новых. Некая Феония Гусева, бывшая его спутница по монастырским странствиям, напала на него, когда высокочтимый старец <был> окруженный толпой почитательниц-богомолок. Мужики гонялись за ней потом по селу, все хотели схватить, а она не давалась, кричала: «Все равно убью антихриста!» И тем же ножом хотела сама зарезаться…
Вечером «Штандарт» при потушенных огнях миновал Кронштадт, прошел к Петергофу.
В Большом Петергофском дворце Александра Федоровна тотчас удалилась в свои апартаменты.
Слугам вначале показалось — скорбят о Франце Фердинанде. Потом поняли: нет, о досточтимом Григории.
Царица и ее фрейлина пришли в себя лишь тогда, когда из Тюмени поступила весть: жизнь старца вне опасности.
Пока Распутина выхаживали в тюменской больнице (пролежал он там до конца лета), разразилась мировая катастрофа, поводом для которой послужили два сараевских выстрела.
2 августа 1914 года, через тридцать пять дней после того, как фельдъегерь поднялся с конвертом на яхту «Штандарт», Николай II в присутствии толпы сановников в Зимнем дворце официально возвестил стране, что ей навязана Германией война. На следующий день, 3 августа, в 11 часов утра, он в присутствии знати огласил тот же манифест в Георгиевском зале московского Кремля.
Сараевское и покровское покушения, разумеется, связаны между собой только лишь тем, что произошли почти в одно время. Однако…
Распутин впоследствии уверял всех, что, не будь этого случая с окаянной Феонией, не было бы… войны! Он, Григорий Ефимович, всегда был против того, чтобы царь воевал с «такой царской страной, как Германия». Он удерживал Николая II от столкновения с ней раньше, удержал бы и в то лето. Не потому, что вообще был против войны, а потому, что стоял за союз монархий против революции. Ради такого союза, считал он, стоило кайзеру уступить.
Знал о такой позиции Распутина и потому благоволил к нему Вильгельм II.
Потом, вслед за Вильгельмом, в узком кругу приближенных поминал Распутина добрым словом также и Гитлер.
В пропагандистской компании Кеннана – Макмиллана – Шпрингера предается размышлениям о Распутине Роберт К. Масси. История, говорит он, движется алогичными, иррациональными ходами.[1] Куда больше исторического смысла было бы, например, в ином исходе сараевского и покровского эпизодов. Остался бы невредимым в своем автомобиле эрцгерцог, а вместо него, с легкой руки Феонии, отправился бы к праотцам тюменский чудодей. Не пришлось бы тогда Романовым, Гогенцоллернам и Габсбургам пережить свой тотальный, почти групповой, крах. Не будь Сараева, не потеряли бы свои престолы «царь Николай, равно как и я».
Так писал в 1926 году бывший кайзер Вильгельм бывшему царскому военному министру Сухомлинову.
Организовали же покушение в Сараеве, по убеждению группы кельнских и геттингенских профессоров, коллективно выступивших на страницах венской газеты «Ди прессе»,[2] «петербургское правительство и его военные». Мировой войны, считает эта ученая бригада, больше всех хотели Николай Николаевич, Брусилов, Самсонов и их коллеги. Они-то через свою белградскую агентуру — сербскую секретную службу — и послали навстречу эрцгерцогскому автомобилю гимназиста Гаврилу Принципа. Означенным способом им удалось спровоцировать взрыв, захвативший врасплох кайзера и Мольтке. До зубов вооруженная Россия напала на ничего не подозревавшую Германию, а также на Австро-Венгрию. Последние же, из просто душевной рассеянности, как-то упустили из виду, что к подобному возможному случаю надо было подготовиться. В 1914 году каверзный Николай внезапно вцепился в простофилю Вильгельма.
Участник названной бригады,[3] профессор Кельнского университета Теодор Шидер сам непоколебимо уверен и других хочет убедить в том, что в 1914 году Вильгельм II и Бетман-Гольвег, равно как в 1939 году Гитлер и Риббентроп, были решительными противниками войны. Некоторая разница между этими двумя парами, по мнению профессора, состоит разве лишь в том, что кайзер, оказавшийся в положении «изоляции и угрозы» и поддавшийся «реакции страха», действовал более оборонительно, фюрер же через двадцать пять лет принял тактику наступательную; если тот и другой внутренне готовы были пойти на риск войны, то лишь малой, локальной — «в первом случае Австрии с Сербией, во втором случае Германии с Польшей, не более того.[4]
