И вновь, как и тогда в поезде, при возвращении в Орел, Шифрин на мгновение замялся, но тут же преодолел смущение.
- Что же с тобой делать? Ночь... Придется идти ко мне.
Они зашагали по темным переулкам.
- Это твой отец? - спросил Ознобишин, вспомнив рыжебородого еврея.
- В них надо бросать бомбы, - сердито ответил Шифрин. - Его уже ничем не исправишь.
Остановились перед мрачным особняком.
Шифрин опять поколебался.
- Ты извини, - произнес он, - мы живем в подвале.
И только в квартире Шифрина Ознобишин начал кое-что понимать...
В двух полуподвальных комнатах ютилось - Ознобишин не пытался их сосчитать - такое множество детей и женщин, что каждый лишний человек стал бы здесь бременем.
- И все это твои? - удивился Ознобишин.
- Да, - сконфуженно признался Шифрин. - Братья, сестры, тетка, племянники отца...
И повсюду висели фуражки. Готовые и не готовые. Болванки, тульи, околыши, каркасы, козырьки, комнаты одновременно были и жильем и мастерской, и только сейчас Ознобишин заметил, как конфузит Шифрина эта обстановка.
- Будем спать? - спросил Шифрин, бросил на лавку пальто и торопливо погасил лампу, в темноте он чувствовал себя увереннее.
- Кого это ты привел, Давид? - спросил в темноте женский певучий голос.
- Товарища по партии, - ответил Шифрин и тут же строго сказал: - Спи, спи, поздно, люди давно уже спят.
Лежа в темном душном подвале, Ознобишин вдруг понял, почему Шифрин не звал его в гости: Давид стыдился своей семьи, стыдился своего отца, и хотя умом Слава понимал Давида, сердцем не мог его оправдать, - жизнь дает нам лишь одного отца и одну мать, и, какие бы они ни были, человек не смеет стыдиться своих родителей.
6
Слава проснулся спозаранку и, сидя на узеньком диванчике, ждал, когда начнут просыпаться женщины и дети. Постепенно в комнатах началось хождение, обитатели подвала о чем-то говорили, ссорились, взвизгивали, кричали, но Слава не понимал их языка.
А утро все не наступало, и Слава понял, что здесь оно так никогда и не наступит, дневной свет не проникал в подвал, люди здесь обречены на вечные сумерки.
Давид сконфуженно протер глаза, прикрикнул на детей:
- Шмаровозы, тихо! Собираетесь вы в школу или не собираетесь? - Крикнул одной из женщин: - Накорми их и отпусти. - Повернулся к Славе: - Сейчас позавтракаем и пойдем...
Женщина с рыжими всклокоченными волосами, кое-как подколотыми шпильками, поставила на стол блюдо с мелко нарубленной свеклой и тарелку с пышками неопределенного цвета, разложила по тарелочкам свеклу, положила на каждую по одной пышке, сдвинула на край стола валявшиеся лоскутья и усадила детей.
- Присаживайтесь, будьте любезны, - предложила она гостю. - Извините, курочки у нас нет.
А Славе не терпелось уйти. Такого нищенства и такой грязи он не встречал даже в деревне.
- Садись, поешь, - пригласил Давид Славу. - Хлеб, конечно, не деревенский, но есть все же можно...
Вот когда до Славы дошли вопли рыжебородого еврея о хлебе! Для такой оравы нужно шить фуражки с утра до вечера.
И кем же тогда является Давид, ничего не предпринявший для того, чтобы вернуть отцу конфискованные буханки? Фанатиком или героем? До чего все непросто...
- Ты извини меня, - признался Шифрин, - не хотелось показывать тебе это свинство.
- Ой, боже мой! - закричала вдруг седая женщина в папильотках, Слава догадался, что это мать Шифрина. - Отца забрали в каталажку, а ты сидишь тут и ничего не делаешь, чтобы спасти отцовский товар!
- Я пойду, - сказал Слава. - Спасибо за гостеприимство.
- Извини, - сказал ему Шифрин в спину. - Не могу я спасать эти чертовы картузы.
И все-таки Давид чувствовал себя неуверенно, с отцом он поступил, может быть, и правильно, но перед братьями и сестрами в чем-то был виноват.
Небо было пасмурно, моросил дождь, день в городе давно уже начался, по улицам сновали прохожие, немногочисленные продовольственные лавки были уже открыты, и белели наклеенные на стены свежие номера газет.
Слава дошел до Болховской улицы, свернул в грязный переулок, отыскал дом, где они с Чижовым остановились, попутчики его отсутствовали, достал из мешка документы и поспешил в совнархоз.
В топливном отделе царила обычная толчея, и не посчастливься Славе встретить здесь накануне добрую фею, долго бы ему тут пришлось мытариться со своим требованием на керосин.
Барышня сразу узнала Славу и сама пошла с его требованием к начальству.
- Вот и все, - сказала она, возвратясь. - Григорий Борисыч разрешил отпустить два, да я еще сделаю полпуда...
И тут же, на глазах у Славы, к резолюции "выдать два пуда" приписала "с половиной".
- Я же вижу, что вы не для себя, - деловито пояснила она. - Нас тут одолели всякие жулики, выпрашивают для школ, для больниц, а потом торгуют на рынке...
Слава подумал, что такую девчонку, светловолосую, худенькую и, должно быть, голодную, невозможно подкупить.
Она тут же выписала ордер, велела Славе расписаться в расходной книге и пожелала ему счастливого пути. Оставалось только ехать на склад и получить драгоценную жидкость.
