И хотя Слава и не курил и понимал, что зажженная цигарка не может согреть курящего, два вспыхивающих в темноте огонька создавали иллюзию тепла.
- Ничего, Николаич, крепись, - сочувственно произнес Чижов. - Потерпи малость, скоро ночевка.
Давно миновали какую-то деревню, и еще деревню, и еще, но Чижов, должно быть, считал, что останавливаться рано. Пальцы на ногах у Славы совсем застыли, ноги двигались автоматически.
"Господи, дай мне сил дойти, - твердил про себя Слава. - Не упасть и дойти..."
Дойти... До чего? До тепла?
Наконец Чижов сжалился. Нет, жалел он не Славу и даже не себя, хоть и сам сильно притомился, он пожалел лошадь - впереди еще немалый путь, а дорога из рук вон...
Они въехали, вернее, вошли еще в одну деревню, и Чижов указал Евстигнею на добротную шестистенную избу.
- Держи туда.
Двое мужиков и баба сидели за ужином. Встретили Чижова приветливо, даже суетливо, видно было, здесь его знают.
- Дюже замерзли? - хлопотливо спросила баба. - Мороз-то как вдарил! Садись, садись вечерять... - Указала на Славу. - А это кто с тобой? Совсем закоченел парень...
Телегу оставили во дворе, лошадь завели в сарай, бидоны предусмотрительно внесли в сени, сверток в избу.
Не успел Слава сесть на лавку, к нему пододвинули миску.
- Супцу. Супцу хлебни, грейся...
Горячая жирная похлебка обожгла его, он глотал ложку за ложкой, и бездумное умиротворение овладевало им все сильнее.
Он опьянел от тепла, голова опустилась на стол, Чижов с помощью хозяйки оттащил его на лежанку и прикрыл чьим-то полушубком.
Проснулся он на рассвете. Чижов осторожно тряс его за ногу, приговаривая:
- Пора, Николаич, пора, дорога еще немалая, рассвело...
Спросонья Слава не сразу сообразил, где находится, - чужая изба, незнакомые люди, - соскочил с лежанки, все вокруг не так уж уютно и тепло, как показалось вечером.
Хозяйка, стоя перед загнеткой, разжигала огонь.
Чижов вынул из мешка кусок жирной свинины, протянул хозяйке, еще пошарил в мешке.
Недоуменно наморщил брови.
Слава пришел на помощь:
- Ситники?
- Ты их, что ли, взял, Николаич? То-то, думаю, как тебе удалось получить столько керосина, - догадался Чижов. - Пхнул кому-нибудь?
Слава молчал, и Чижов принял его молчание за согласие.
- Плоховато без хлеба, но коли на пользу делу... - Он оборотился к Евстигнею. - Ты лепех каких в дорогу не припас?
- Не будешь ты есть мой хлеб, - отвечал Евстигней, выкладывая на стол большой ломоть черного, как земля, хлеба.
Чижов сочувственно взглянул на Евстигнея.
- С лебедой? Что поделаешь, все лучше, чем без хлеба...
Слава знал, что многие в Успенском пекли хлеб с лебедой.
Тем временем хозяйка поставила на стол сковородку, поджаренная свинина брызгалась салом, и Чижов алчно зацепил вилкой сразу два куска.
Хлеб хрустел на зубах, как песок, и сало с таким хлебом казалось затхлым и горьким.
Слава отложил вилку.
- Не гребуй, парень, - наставительно сказал Чижов. - Быват, и таким хлебом не пробросаешься...
Но горький хлеб застревал в горле.
Евстигней пошел запрягать. Слава выглянул за дверь. Землю накрыло снегом, вода в колеях подернулась ледком, ветки деревьев опушил иней... Зима? Рано бы, да погоду ведь не закажешь. День-два, и все растает, а вот добираться до дому, как назло, приходится зимой. Слава поежился и вернулся в избу. Чижов вполголоса говорил о чем-то с хозяевами.
Он сочувственно посмотрел на Славу.
- Холодно?
- Ничего.
- Слушай, Николаич, есть дело, - обратился Чижов к Славе. - Замерзать неохота?
Негромко что-то сказал, и хозяин избы вышел и тут же вернулся, неся в руках новый овчинный полушубок.
Чижов взял полушубок из его рук и подошел к Славе.
- Примерь, Николаич. - И, не дожидаясь ответа, помог Славе натянуть полушубок.
В таком полушубке не страшен никакой мороз. Чижов оказался добрым человеком, нашел выход. Его знали чуть ли не во всех деревнях по пути в Орел. Попросил хозяев одолжить полушубок, а в следующую поездку вернет полушубок в полной сохранности.
- Хорош?
Ответа не требовалось.
- Сторгуем тебе бекешу? - весело спросил Чижов.
Слава не понял.
- Как - сторгуем?
- Эх, Николаич, Николаич, - сочувственно проговорил Чижов. - Не умеешь ты еще жить.
В голосе снисходительная насмешка, почему-то она встревожила Славу.
- Да ведь купить мне не на что, - сказал он громко и жалобно, хотя это очевидно и без его слов, и неуверенно добавил: - Вот если бы одолжить...
Чижов засмеялся:
- Кто же при теперешней жизни поверит в долг?
Тихо и доверительно обратился он к Славе:
- Десять фунтов керосина - и бекеша твоя, комсомол твой от десяти фунтов не обедняет.
Вот оно, испытание, мало с чем сравнимое по своей жестокости. Заледенеть от стужи или пожертвовать небольшой частью керосина и уберечься от холода, спастись от простуды и тем сохранить себя для той самой работы, ради которой он и добывал керосин. Полушубок будто сшит по нему...
Чижов в ответе Ознобишина не сомневался и хотел помочь совершить ему неизбежный шаг.
- Никто ничего знать не будет. Я - могила, два пуда привезешь, и то большая удача...
