- Однако перейдем к фактам, потому что общая оценка без фактов не значит ничего, - продолжает Сосняков. - Я уже сказал, что Ознобишина приняли в партию в Успенской волости. Рекомендовал его в партию Быстров. Вам эта фамилия мало что говорит, но населению Успенской волости говорит очень много. Этот человек в первые годы революции работал у нас председателем волисполкома и немало сделал для того, чтобы поссорить крестьянство с Советской властью. Самочинные обыски, аресты, реквизиции, произвол стали при нем постоянным уделом успенских мужиков. Под непосредственным влиянием и руководством этого человека и воспитывался Ознобишин. Между прочим, заняв ответственный пост, Быстров бросил свою жену с двумя маленькими детьми и сошелся с генеральской дочкой, которую устроил в нашей же волости учительницей. А Ознобишин завел с этой генеральской дочкой близкую дружбу и даже некоторое время жил у нее на квартире. Быстров покровительствовал местным помещикам Пенечкиным, одному из Пенечкиных поручил даже заведовать успенским Народным домом, и Ознобишин, идя по стопам своего наставника, с этим носителем чуждой идеологии тоже завел дружбу и поощрял его культурную деятельность...
Можно ли так искажать факты?! Это Степан-то Кузьмич ссорил мужиков с Советской властью? Он действительно был грозой для кулаков, но не будь он грозой, еще неизвестно, что выпало бы на долю беднякам и какие кулацкие выступления он предотвратил. Покровительствовал Пенечкиным! Да он их работать заставил! Говорить так об Александре Семеновне! Да, дочь генерала, но генерала, повешенного деникинцами, и зверски убитая кулаками.
Сосняков не осмелился бы выступить с такими нападками, не будь он уверен в том, что уход Ознобишина предрешен, он еще утром инстинктивно почувствовал, что предстоит какая-то перемена, забежал в укомпарт, покрутился там, что-то услышал, о чем-то догадался, и в нем вспыхнуло, может быть, не вполне даже осознанное желание подняться на гребне беспощадной критики.
Слава не выдерживает, встает.
- Позволь, позволь...
- Нет, это уж ты позволь сказать все, что я о тебе думаю, - перебивает Сосняков бывшего секретаря укомола, потому что Ознобишин уже бывший секретарь, это он и сам понимает. - Позволь нам на весах нашей совести взвесить твои поступки!
Сосняков увлекается, повышает голос, и... его слушают. Слушают настолько внимательно, что с первого этажа доносятся голоса посетителей укомпарта.
- Хоть мы и далеко от Луковца, но кое о чем наслышаны, - продолжает Сосняков. - Неприятно об этом говорить, но некоторые поступки Ознобишина не украшают его как комсомольца. Труслив наш уважаемый Слава! Поехал в Луковец и постыдно бежал от кулаков. Спрятался где-то в саду и удрал огородами, точно незадачливый ухажер. Начисто забыл о том, как следует вести себя коммунисту в подобных обстоятельствах. Нужно иметь смелость встречать врага лицом к лицу! Опасно? Могли убить? Но сохранить свое достоинство важнее, чем показывать кулакам пятки. Мужественная смерть воспитывает своим примером других, а кого может вдохновить бет на карачках через огороды?
"Получается, что мне место на кладбище? - думает Слава, и жалость к себе просачивается в его сердце. - Соснякову хотелось бы моей смерти! Своей смертью я бы принес пользу общему делу... А может, мне и вправду нужно было умереть? Стать, так сказать, примером... Примером чего? Того, как умирать?"
- Может, я грубо выражаюсь, - голос Соснякова звучит глухо, - но Ознобишин прячет свою голову, как страус в песок!
"При чем тут страус? - думает Слава. - И от кого я прячусь? Откуда у Соснякова такая ко мне ненависть? Он готов меня в порошок стереть..."
Слава смотрит на Кузнецова, но Кузнецов смотрит в окно.
Движением головы Франя привлекает к себе внимание Славы. Она хочет его утешить. За спиной Соснякова она пренебрежительно машет рукой: не обращай, мол, внимания...
- А в Колпне того хуже, - продолжает Сосняков. - Проявил мягкотелость, нашел какого-то помещика, оставил ему дом. Привез книжку подозрительных стихов, принялся читать их комсомольцам... - Он патетически протянул руку в сторону Ознобишина. - Отдаете ли вы себе отчет, товарищ Ознобишин, в своих поступках? Кого вы пропагандировали? Кого?
Фамилию поэта он не знал или не запомнил.
- Гумилева, - подсказал Слава, он не видел большого греха в том, что показал стихи своим товарищам.
- Вот именно! - воскликнул Сосняков. - Стихи белогвардейского офицера! А кого вы должны пропагандировать, товарищ Ознобишин?
- Ну кого, кого? - раздраженно переспросил Слава.
- Демьяна Бедного, вот кого! - воскликнул Сосняков, торжествуя. Нашего советского поэта Демьяна Бедного!
Сосняков всегда недолюбливал Славу, а тут появилась возможность показать свою принципиальность, он распалялся все сильнее и настолько увлекся, что уже и не думал, возвысит ли его эта критика, ему просто доставляло удовольствие принижать такого удачливого, незаслуженно удачливого человека, каким представлялся ему Ознобишин.
