- Я хочу, чтобы ты сохранился для живой жизни, для нашего движения, продолжал Афанасий Петрович. - Если ты почувствовал, что можешь расстаться с организацией, значит, тебе надо с нею расстаться. В чем-то ты, значит, перестал понимать товарищей, а они перестали понимать тебя. Ты часто отдаешься во власть эмоциям. Стесняешься самого себя. Мне рассказывали: когда изымали церковные ценности, ты там какой-то крестик или колечко принес, постарался незаметно подбросить, стыдно стало, что зря валяется золотишко, а на него голодных накормить надо. Крестик у матери взял? И может, даже зря взял, может, это у нее память была, или берегла колечко про черный день. И твое колечко ничего не решало. Изъятие ценностей государственное мероприятие, а колечко - филантропический порыв. Но уж если захотелось отдать колечко, надо отдавать без стеснения. А у тебя и в работе так. Колечко за колечком. Порывы прекраснодушия. А сейчас надо землю долбить. Скучно, тоскливо, утомительно, а ты долби и долби...
Упоминанием о брошке, которую Слава взял у матери, Шабунин отвлек Славу от горестных размышлений. Откуда ему известно? Слава воображал, что всех обманул, а на самом деле обманули его. И как деликатно обманули.
Шабунин откинулся в кресле, уперся бритым затылком в карту уезда, заслонил какой-то Колодезь.
- Удивлен моей осведомленностью? Э-эх, милый! Шила в мешке не утаишь, а мы и иголку в стоге сена найдем, это и есть особенность молодого государства. Тем и сильны. У тебя впереди большая жизнь, и молодость твоя далеко еще не прошла.
В дверь постучали. Слава с досадой, а скорее с испугом подумал о том, что ему так и не дадут дослушать Шабунина, однако Шабунин сам поспешил к двери и заглянул в приемную.
- Онисим Валерьянович, я же предупреждал, - сердито сказал Шабунин. Меня ни для кого... Позже, позже, - сказал он еще кому-то и захлопнул дверь. - Перебили мысль, - пожаловался Шабунин. - О чем я?.. Да, о том, что я тебя переоценил, - вспомнил он. - Не ждал я, что ты захочешь от нас уйти. Я уже говорил: мы как на войне. И вот представь, во время боя один из бойцов заикнулся об отдыхе...
Слава возмущенно поднял руку.
- Вы меня не поняли, Афанасий Петрович...
- А как тебя следовало понимать?
- Отпустить можно было не так...
- А как?
- Натравить на меня Соснякова...
- А его никто на тебя не натравливал, он сам на тебя набросился. Да и при чем тут Сосняков? Ты просил отпустить тебя на учебу? Вот уездный комитет партии и решил уважить твою просьбу. А Сосняков... Не с музыкой же тебя провожать, не на пенсию уходишь, а учиться. Это тебе первый урок. Жестковато? Приятней, когда гладят по шерстке? А жизнь гладит против шерстки и гладить так будет не один еще раз. Учись, брат, принимать критику.
- Но ведь он не прав?
- Как тебе сказать, и прав, и не прав, - задумчиво протянул Шабунин. Я знаю тебя лучше Соснякова. Ты был искренен, оставался во всяких перипетиях коммунистом. Но по причине своей чувствительности позволял людям истолковывать свои поступки не в свою пользу.
Только сейчас проникает в сознание Славы не мысль даже, а тревожное ощущение утраты... Чего? Он не отдает себе в том отчета.
- Почему вы меня не остановили, Афанасий Петрович? - вырывается вдруг у Славы упрек. - Не поправили?
- А я не нянька тебе, - жестко отвечает Шабунин. - Жизнь шутить не любит. Суровая это, брат, штука. Учись решать сам за себя.
Он подходит к шкафу, где на полках стоят десятка три книг, вытягивает одну, в серой бумажной обложке, листает, ищет.
Слава тоже заглядывает в книгу - школьная привычка увидеть текст своими глазами.
- Одиннадцатый съезд, - поясняет Шабунин. - Стенографический отчет. Тут яснее ясного.
"История знает превращения всяких сортов, полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества - это вещь в политике совсем не серьезная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого числа людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо".
Шабунин испытующе смотрит на Славу.
- Это обо мне? - простодушно спрашивает тот.
- Если хочешь - и о тебе, - подтверждает Шабунин. - Потому что дело не в том, кто убежденнее и преданнее, а в том, кто более полезен и нужен сейчас для дела.
Он кладет книгу на стол. Молчит. То ли сам думает, то ли дает время подумать Славе.
- Вот так-то, - говорит Афанасий Петрович и спрашивает: - Понял?
- Понять-то понял... - неуверенно отвечает Слава.
"Вот, значит, в чем дело, - думает он. - Чему меня учит Афанасий Петрович? "Обходятся не слишком вежливо". Может, так и надо, как со мной обошлись?.."
- Понял, Афанасий Петрович.
Пожалуй, что и понял, может быть, не вполне, однако до него доходит смысл прочитанного.
Прощается с ним Афанасий Петрович, жалеет, отпускает в большую жизнь, хочет поддержать, помочь, ведь через минуту этот юноша останется один, весь свой суровый опыт хочет Афанасий Петрович передать Славе, сколько еще придется ему перенести толчков и ударов, - хороша ласка, а бывает нужнее таска.
