Но лицо города повседневно неуловимо менялось, шло беспрерывное движение: кто-то исчезал, кто-то приезжал, приходил, пробирался к родственникам. По всем дорогам брели люди, дети и взрослые, приостановить это движение было немыслимо, и среди тех, кто брел по обожженным, развороченным войной дорогам, полицаи уже не могли разглядеть знакомые лица. Вместе с немецкими охранниками они останавливали людей, вглядывались в печати, листали документы… Потому-то партизанским штабам так нужны были всякого вида пропуска, бланки, удостоверения. Они нуждались в питании для раций, в медикаментах, одежде, обуви. Как все это добыть? Как пройти через заставы, пикеты, секреты оккупантов? Ведь почти на каждом шагу, особенно в городе, нужно было предъявлять «аусвайс» — удостоверение личности, выданное с места работы, паспорт с визой местной полиции, пропуск.
Но откуда знала все эти подробности, почему так волновалась, рассказывая об этом, Тамара Синица? Неужели?..
И однажды Таня услышала…
Как только не приходилось экономить Тамаре, чтобы накормить голодных ребятишек! Ей довелось вынести одно из самых тяжких испытаний, какие выпадают на долю матери: слышать изо дня в день заунывный плач голодных своих детей. Ничего не было в доме: ни хлеба, ни крупы, ни молока, ни сахару. Ничего.
Люди изворачивались кто как мог — покупали, продавали, меняли. Соседки рассказывали: как раз наступили морозы и за городом в поле можно найти окоченевшие, замороженные туши подстреленных коней. Кроме того, в ближних селах удавалось еще выменять пожитки на продукты. Тамара собрала кое-какие детские вещички, из чего ребята повыросли, потом подумала и прихватила новый костюм мужа. Лишь бы вернулся, а костюм они как-нибудь справить сумеют.
В одном селе к Тамаре и ее подруге подошли двое мужчин, приценились к костюму, завели разговор: кто, мол, такие и откуда, а узнав, что из Минска, напрямик сказали:
— Уважаемые советские гражданочки, жаль, что свело нас такое невеселое дело. Последнее, видать, продаете. Костюм ваш нам сейчас ни к чему, сами понимаете. Ну да вы покупателя найдете, а у нас просьба: прихватите вот эти листовки и газеты да раздайте их в городе — добрым людям.
Тамара рассказала Тане, как дрожали они с подругой, когда несли газеты и листовки мимо фашистских патрулей вместе с хлебом и кониной, как читали их после всю ночь, а под утро рассовывали по чужим почтовым ящикам.
Подкинули они листовку и ребятам из батальона оккупантов.
Очень разные были ребята в батальоне. Тамара с подругой надеялись, что кое-кого подкинутые листовки смогут по-настоящему растревожить. К примеру, однажды заглянул к Тамариной подруге солдат, попросил по-соседски оказать ему небольшую услугу — бельишко постирать.
Постирали. Он поблагодарил, принес сахарку и пачку концентрата — кашу сварить. А в бельишко ему листовку сунули.
В другой раз солдат зашел вместе с товарищами. С той поры все трое захаживают и каждый раз плачутся — видно, крепко наболело. Фюрера честят почем зря, и свое начальство, и всех оккупантов разом.
— Мы, конечно, помалкивали, — заключила Тамара, — но листовка, похоже, у них по рукам ходила, так по разговору показалось.
— А потом?
Таня вскочила с места от волнения. Удивительно это в ней сочеталось: то сдержанная, молчаливая, так и хочется приголубить ее, пожалеть, а то ершистая, требовательная. Так глянет, спросит либо отбреет одним словечком, что и вправду поймешь — вся Москва за ней, в надежде на нее. И уж она-то в трудную минуту сумеет постоять и за себя, и за других.
— А потом? — повторила Таня. — Значит, уже в открытую пошло? Да что они хоть за люди?
— Эх, Танюша, погоди-ка. — Тереза Францевна подошла, присела рядом. Мы ведь тоже поначалу всех одной меркой мерили, а после пригляделись, поняли…
— Что поняли? — Голос Тани звучал резко.
— Погоди, погоди, не кипятись. — Тереза Францевна медленно вытирала руки о вылинявший фартук — она только что стирала детское белье в деревянном корыте. — Может, мое дело такое — за всех душой болеть. У меня и за своих сердце болит, и за тебя вот теперь, и за солдат этих… Видно, мы такие с Тамарой.
— В самом главном ты права, Таня, — тихо отозвалась Тамара. — Но ведь бывают люди, попавшие в беду. Жизнь может их и так повернуть и этак. Разве не лучше перетянуть их на свою сторону?
Тамара прямо и смело посмотрела в глаза Тане.
— Да, потом мы передавали им листовки прямо в руки. И советские газеты, и сводки Советского Информбюро о положении на фронтах. Наши случайные знакомые, те, с базара, нам поверили, нашли потом нас. Мы зовем их «люди из леса», понимаешь?
Таня молча кивнула. Она уже понимала многое и прекрасно знала, что и самой ей придется перетягивать на свою сторону тех, кого жизнь «может повернуть и так и этак», а душа все равно не мирилась с людьми, которые с такой легкостью могут начать бить по своим.
С детства у нее был свой идеал рыцаря, мужественного борца за правду и свободу.
Рыцарем этим стал для нее отец.
