Дамиан Зоннберг поостерегся спрашивать, какой суммой он может распорядиться на такое незначительное предприятие. Ромуальдсен, чего доброго, брякнет что-нибудь вроде тридцати тысяч койнов – годового дохода хорошего такого, очень успевающего, очень высокопоставленного чиновника. Для него это не деньги. А Анналинда Кровняк могла бы безбедно прожить на них в своем городишке, да не одна, а со всеми детьми и к ним в придачу очень молодым любовником лет этак пяток. И она, справившись с оторопью (секунд тридцать, наверное, ей понадобится), возьмется торговаться. А это она наверняка будет делать смачно, с удовольствием, не отступая от идеальной с ее точки зрения суммы, которая будет расти тем быстрей, чем усердней ее будут убеждать в оптимальности предлагаемой компенсации. А предложить слишком мало – так не сочтет ли она, что игра не стоит свеч, не заберет ли с собой Арчи и не вернется в свой городок? И плевать, что мальчишка растет и при этом не растет, что все дурнеет – волосы тускнеют и редеют, глаза становятся все более бесцветными, уж как-нибудь наживется на нем предприимчивая Анналинда Кровняк.
Оставался и немаловажный вопрос внутренней политики. Как отреагирует сам Ромуальдсен, когда узнает, что сумма, которую намерен предложить маме Арчи Кремера хитрозадый Дамиан Зоннберг, окажется значительно меньше той, которую он сам считал приемлемой? Сочтет ли скрягой, похвалит ли за расчетливость, посмеется ли? Хотя последнее пережить просто, главное, чтобы аудиторов не натравил. И чем дольше обдумывал Дамиан Зоннберг свою тактику, тем отчетливей понимал: исключительно силовые методы.
Ромуальдсен поинтересовался, когда Зоннберг наконец избавится от посторонних и можно будет приступить к первой стадии. И уставился на него, не мигая. Проект должен был начаться первого августа. Аккурат через две недели. И оба знали это. И Зоннберг сообщил с милой улыбкой, что первая стадия проекта начнется как раз первого августа. Ромуальдсен смотрел на него, не мигая, угрожающе поблескивая глазками, не улыбаясь даже – это делал за двоих Зоннберг. Который бестрепетно встречал взгляд Ромуальдсена: сидел на краешке кресла, выпрямив спину, ослепительно улыбался – и глядел прямо в глаза. Ромуальдсену это не нравилось. И это ему нравилось.
Наконец Ромуальдсен взмахом руки отослал его, посидел еще немного в кресле, отбросил какую-то фиговину, которую держал в руке, кажется, брелок, рывком встал и прошелся по кабинету. Затем встал у окна и сложил за спиной руки. Вид открывался замечательный. Ближайший город не был виден совершенно, только поле, река угадывалась – за холмом и за огромным забором. Небо было чистым, даже авиетки всякие не рисковали пролетать: отвадили. Не сразу, огромными штрафами, похеренной навигацией, перехваченным контролем, парой жертв даже, чего греха таить, но отвадили. Ромуальдсен пытался улыбнуться торжествующе, но получалось это с трудом. Он-то не сомневался, что получится. Вопрос только в том, что из этого выйдет.
Дамиан Зоннберг ловко избавил себя от необходимости общаться с Анналиндой Кровняк, натравив на нее какого-то незначительного, но очень зубастого клерка и трех юристов постарше: двух мужчин и женщину, всех трех поджарых, с мускулистыми лицами, легко улыбающимися и скалящимися, с жестко зализанными назад волосами, в похожих невыразительных костюмах. Могли запросто сойти за работников секретных служб при желании, правда обувь была слишком дорогой для государственных служащих, да и юниты на запястьях очень крутые. Они молчали, пока зубастый клерк, широко и этак по-панибратски ухмыляясь, принялся объяснять Анналинде Кровняк, что за документ ей предлагаетсяя подписать и почему это очень хорошая возможность для нее. Двое юристов изучали свои ногти. Третий – глядел поверх клерка и согласно кивал головой. Анналинда Кровняк, присмиревшая поначалу, осмелела и начала спрашивать. Сначала ей отвечал клерк. Затем – юристы. Затем – говорили юристы, а она молчала. Наконец женщина-юрист доканчивала толковать соглашение, а ее коллеги буравили Анналинду взглядом. Она медленно, но верно исходила потом и не осмеливалась не то что заговорить, платок достать, чтобы промокнуть лоб.
Доктор Густавссон провела с Арчи Кремером весь тот день и следующий. Объяснила, что мама отправилась домой, потому что ей давно пора домой; Арчи же остается в центре, потому что ему предстоит лечение – новое лечение, в результате которого ему может достаться новое совершенно здоровое тело. И тогда он сможет играть в футбол, к примеру, или кататься на лыжах, или даже прыгнуть с парашютом. Она подкрепляла свои рассказы небольшими сюжетами, и Арчи следил как завороженный за людьми, совершавшими что-то невероятное.
Только на первый день он помолчал немного, опустив глаза, вздохнул и спросил:
– А мама приедет навестить меня?
Доктор Густавссон тоже помолчала.
– Ты должен понять, Арчи, что у нее много хлопот с твоими братишками и сестренками. – Рассудительно начала она. – Ей нужно заботиться о них.
Арчи понимающе покивал головой и в тон ей сказал:
