– Помнишь, у Мироновой на вечеринке ты была в короткой юбке, такой, как рыбья чешуя?
– Это пайетки, это модно.
– Да, страшно модно.
Ваня улыбается, у него безумно красивая улыбка, за нее все бабы потока порвут меня завтра, потому что этот придурок орал на весь парк у универа, что Успенская его женщина.
Придурок.
Красивый придурок.
Наглый, умный, лучший.
Первый.
Мой единственный.
– Так за что, говори?
– У тебя классные титьки и ноги.
– Слишком просто.
– Верно. С тобой не бывает просто.
Улыбка исчезает, сейчас он серьезен, я делаю глубокий вдох, понимая: скажи он сейчас что угодно, я приму все. Пусть это будут титьки, короткая юбка «рыбья чешуя» или розовый лак на ногтях.
– Ты смотрела на меня глазами, полными страха, а сама дрожала от желания.
Вот же сука.
Как у него так получается: выбить из-под ног землю, а из легких весь воздух?
– Я уже тогда любила тебя, – отвечаю, но не слышу своего голоса,
Это правда.
Я влюбилась в него именно на вечеринке Мироновой, хотя знала и видела Чеха раньше, но даже подумать не могла, что он обратит на меня внимание. Поэтому сильно и не забивала им голову. А потом пропала, лишь стоило ему посмотреть на меня как-то по-особенному.
Чувствую касание губ, чуть уловимый аромат парфюма, смешанный с сигаретным дымом, он целует…
Резко просыпаюсь, дышу, несколько секунд прихожу в себя, соображая, что это был всего лишь сон. Футболка прилипла к телу, сердце отбивает неровный ритм, нужно успокоиться, но не могу. Всхлип вырывается из груди, могу разбудить сына, кричу в подушку, сжимая одеяло до ломоты в суставах.
Он никогда мне не снился.
Никогда.
Словно забыл.
Бросил. Даже с того света не хочет видеть.
Немного успокаиваюсь, откидываюсь на спину, накрываю ладонью ребра с левой стороны, под грудью. Там татуировка – рваный крест, моя память, мой алтарь любви, которой не стало.
Восемь лет. Его нет восемь лет.
Я старалась забыть. Жила как могла, как умела.
Как-то пыталась дышать, общаться с людьми, не подпускала никого к себе близко, пока не попала в Эмираты, пока не встретила тех двоих. А потом родился Ванька, и я решила, что он послан мне, чтобы жить.
Медленно села, темно, прислушалась, сын сопит на своем детском диване в углу. Прошла в ванную, зажмурилась от яркого света, включив кран, долго наблюдала, как вода стекает по рукам, умылась, убрала назад волосы, посмотрела на себя в зеркало.
Большие глаза на бледном лице, в них какой-то нездоровый блеск, припухшие губы, всего сутки прошли, как я вновь была с ними. Словно и не было этих шести лет, словно так и должно быть.
Одна женщина и двое мужчин. Но как быть дальше, не знаю.
Я не знаю, кто они, чем занимаются, что делали в ресторане на вечеринке в честь слияния фирм Корнева. Я помню тонкие женские пальцы с ярким маникюром на спине Шахова, жену Павла Львовича, которая что-то восхищенно ему говорила.
Что его связывает с Корневым?
Как мы могли так встретиться, словно это все было кем-то подстроено? Но они не тянут на шутников, которые выжидали шесть лет, чтобы найти меня и наказать. Нет, Марк и Клим не такие.
О, я уже называю их по именам, так недалеко до «дорогого» и «любимого». Молодец крошка-мышка, еще несколько таких ночей и я стану совсем ручная.
А может, во всем этом замешана сучка Миронова? Да с такими мыслями можно докатиться и до всемирного заговора. Милана бы сама за них зацепилась, чтобы отомстить мне, да и разболтала бы о сыне. Она любит делать акценты на таком, мол, мать-одиночка, неудачница, да что с нее взять?
Нет, у Мироновой мозгов не хватит, там все перекисью выжжено.
Им что-то нужно от Корнева, и они ищут любые пути как-то надавить на него или что-то узнать. Но при чем здесь я? Мне была поставлена конкретная задача: если он пригласит меня снова, рассказать потом все, что слышала и видела.
Да какая, нахрен, из меня Мата Хари? Это мир больших денег и мужиков, у которых целый штат переводчиков. Зачем ему нужна какая-то Оля, которая пришла-ушла, и даже лица ее не запомнил?
Но мне сказали позвонить, напомнить о себе, попросить работу, Корнев добрый, не должен отказать. Работа нужна, но не таким способом.
Бред.
Снова умылась холодной водой. После сна с Чехом не знаю, как теперь дотянуть до утра. Слишком все реалистично, особенно эмоции и его слова. Говорил ли он мне это все на самом деле? Говорил, слово в слово, и от этого еще тяжелее на душе.
Выключив свет, прошла в темную кухню, включила чайник. Экран телефона, что лежал на столе, загорелся и сразу погас. Сообщение. Подвинула пальцами, разблокировала, уже зная, что увижу.
«Девять вечера. Сайгон».
«И не вздумай прятаться».
«Найду».
Незнакомый номер, но мне даже гадать не нужно, кто это.
Шахов. Его манера.
Три сообщения, а у меня покалывает кончики пальцев, и по телу идет дрожь. Нет, это не страх, хотя кому я вру? Страх с налетом порока и желания. Мой мозг понимает, что они не делали мне больно, тело помнит лишь удовольствие, а вот разум сопротивляется.
