– Попов сказывал, что читал об этом в книге какого-то немецкого писателя, то ли Рамарка, то ли Ремарка, забыл. Мол, такой порядок формирования воинских частей порождает фронтовое братство, сильно помогает и в службе, и в бою. Действительно, представь, Борис, что весь наш взвод – это все нашенские, из одной деревни. Было бы здорово, правда?
– Согласен. В боевой обстановке такой взвод – сила. Никто не оставит другого в беде.
– Но почему же в Красной армии так нельзя, Боря?
– Сведущие люди растолковали мне: нельзя, мол, потому что земляки могут сговориться между собой и, имея не руках оружие, поднять восстание против советской власти.
– Разве такое возможно, поднять восстание?
– А почему невозможно? Ты вспомни, нам было лет по десять, как в соседнем уезде во время коллективизации несколько сел подняли восстание. Мужики с вилами и косами пошли против винтовок. Мой отец потом рассказывал, что всех поубивали, а недобитых посадили. А ты говоришь, как это поднять восстание.
– Я вот, Борь, никак не могу взять в толк, что это за власть, ежели она доводит мужиков до восстания. Сажают и сажают, конца нет арестам. Даже здесь, в армии. Недавно в соседней роте четверых забрали.
– И за что их? – насторожился комвзвода.
– А хрен его знает! Говорят, одних за то, что кому-то не то порассказал, других за то, что в письмах домой не то понаписал.
– Значит, здесь поработали и осведомители.
– А кто такие осведомители, Боря?
– Ну и чурбан ты, Ванек, не знаешь, кто такие осведомители. Это доносчики, которые служат с тобой и докладывают органам, ежели ты не то брякнешь. Вот если бы такой стукач услышал наш разговор, то нам с тобой была бы крышка.
– М-да. теперь понятно.
– Ну хорошо, Вань. Я здорово рад, что встретил тебя здесь. Хоть одна родная рожа. И еще раз: мы не знакомы, и, смотри, не проговорись в письме домой.
После того разговора прошла неделя. И снова вечером, накануне отбоя взводный отвел Боборыкина на плац.
– Ну вот, Иван, война сегодня объявлена. Что ты думаешь о ей? – прямо глядя в глаза земляку, спросил Петухов.
– А что об ней думать, Борь! Прикажут – и вперед! Дело наше служивое.
– И ты согласен воевать за Советскую власть?
– А-а–а… в каких смыслах согласен – не согласен? – чуть заикаясь, испуганно переспросил Боборыкин.
– В самом прямом, Иван. Ты будешь воевать за власть, которая отобрала у твоих родителей всё: и землю, и скот, и инвентарь? Власть, которая выслала твоего отца куда-то на Север, где безвестно он и сгинул. А твоя мать осталась с семерыми, из которых выжили только трое. Так я тебя прямо спрашиваю: ты будешь воевать за такую власть?
Иван растеряно заморгал, на лбу выступил пот. Взводный напомнил ему то, что он пытался забыть, выскрести из памяти, навсегда выбросить из головы.
– Ты что молчишь, Иван?
– Если говорить на духу… Если говорить на духу, – после небольшой паузы злобно заговорил Бобарыкин. – Я бы эту ё…ую власть… Я не знаю, что бы с ней сделал. Не то чтобы воевать за нее, я бы растерзал ее, суку.
– Многие так думают в твоем отделении?
– Так почти все держат свои рты на замке, Борис. Но думают так все. Ведь они все деревенские, нахлебались вдоволь.
– Вот скажи, Иван, если я как командир взвода при подходящих обстоятельствах отдам приказ сложить оружие и сдаться немцам в плен, меня послушают?
– Такой приказ? – Боборыкин разинул рот. – Сдаться в плен? Но нас же за это всех расстреляют?
– Я же сказал, Иван: при определенных условиях, когда нас никто не сможет расстрелять, когда мы сами сможем кого надо расстрелять.
– Да… при условиях, говоришь… Я понял, Борь. Если за нашей спиной никого не будет и ты прикажешь, Борь, сдадутся в плен. Точно сдадутся. На хрен нам эта поганая власть. Нет, точно, сдадутся. Если тем более будет приказ от взводного.
– А другие отделения, Иван?
– Все же молчат, Борис. Особенно после того, как арестовали Гришку Самоедова из отделения, где сержантом Соловьев.
– За что арестовали?
– Тут уж точно за анекдот. Рассказал как-то вечерком, а на другой день его арестовали. Значит, как ты сказал, осведомитель сработал, то бишь стукач.
– Не помнишь, какой анекдот?
– Как не помню, мужики из того отделения пересказали нам.
– Ну?
– Так вот. Сестра одного нашего советского живет за кордоном и в письме своему брату спрашивает, как, мол, там у вас жизнь протекает при большевиках. А жизнь у нас, отвечает брательник, как в автобусе: одна половина сидит, другая половина трясется.
Взводный рассмеялся.
Весть о разгроме с воздуха передового полка стрелковой дивизии полковника Пашина и его гибели быстро разнеслась по военным частям, дислоцированным в Курляндии. Как всегда, слухи преувеличивали случившееся. Говорили о полном уничтожении штатного состава и всей артиллерии полка, попавшего под бомбежку. И когда узнавалась реальная картина потерь, не очень больших, удивлялись: а мы-то думали – раз нападение с воздуха, значит, полные кранты.
