Панюшкин удивленно посмотрел на своего заместителя по политической работе. Они пришли в дивизию почти одновременно год назад. Он с должности командира стрелкового полка, каковым стал сразу после окончания финской войны, где воевал сначала ротным, затем комбатом. Конюхова направили в армию из партаппарата: в обкоме он работал инструктором промышленного отдела, а до того инструктором райкома, куда попал из мастеров станочного цеха и одновременно членов заводского парткома. После массовых арестов, когда были посажены даже райкомовские уборщицы, брали в штаты районных и областных партийных комитетов даже людей без всякого опыта пропагандистской работы. Не являясь в сущности партаппаратчиком, Конюхов, став сначала гражданским, затем военным политработником, посланный на эту чуждую для него работу в прямом смысле от станка, в армии вел себя прагматично: старался выполнять все предписания Политуправления Красной армии, но не доводить эту работу до абсурда, умело сочинял отчетность, приказал всем инструкторам политотдела сократить число и время проведения политбесед во взводах и ротах, хорошо зная по своей заводской работе, какую скуку и раздражение вызывали у станочников и инженеров аналогичные лекции. Конюхов также не лез в дела военные, в которых к тому же ничего не смыслил, так как даже не служил в армии из-за близорукости и ношения соответственно очков.
Так что в сущности он и комдив жили душа в душу, точнее политотдел практически был сам по себе, штаб дивизии сам по себе. Одно только сильно раздражало замполита – пристрастие к выпивке командира дивизии, начштаба, другого командного и начальствующего состава вплоть до комбатов, ротных и взводных. Доходило дело до того, что напивались иногда с первыми лучами солнца. В нетрезвом виде проводились военные учения, подвыпившими совершались их разборки, хмельными обсуждались важнейшие вопросы на совещаниях в штабе. Для Конюхова такое поголовное пьянство было в диковинку. Он представить себе не мог, чтобы в его станочном цехе на смену выходили в подпитии инженеры, мастера, другие специалисты, не говоря уже о токарях и фрезеровщиках. Да, практически все они, в том числе и сам Конюхов, не дураки были выпить, а некоторые, особенно станочники, просто злоупотребляли спиртным, но в нерабочее время. Правда, частенько с утра от многих из них разило и головы трещали с похмелья, а, бывало, выпивали и в перерывах, однако редко и с последствиями: лишали премий, грозились отдать под суд, но до этого все же не доходило. Где потом найдешь опытного того же токаря? В общем на заводе хоть как-то боролись. Здесь же, в армии, никто не воевал с пьянством. Как потом понял Конюхов, он-то как раз по должности и должен был драться с этим пагубным пристрастием. И он пытался, но отступил. Пришел к выводу: можно было кое-что добиться, но только путем докладных в вышестоящие партийные инстанции. Проще говоря, строчить доносы. Но, во-первых, он на гражданке навидался, к чему приводит наушничество – арестам и даже расстрелам, во-вторых, он не был уверен, что найдет поддержку наверху, так как видел, что все без исключения проверки всякого рода комиссиями заканчивались выпивками. Поэтому Конюхов закрыл глаза на эту пакостную привычку. Одним словом, комдив с замполитом жили мирно, не вмешиваясь в дела друг друга. И вдруг заместитель по политической работе заартачился, запрещая попытку использовать практически весь автотранспорт для эвакуации семей командного и начальствующего состава.
– Ты запрещать не имеешь права, товарищ Конюхов, – так же перешел на официальный тон Панюшкин. – Ты всего лишь замполит, а не комиссар. Когда были комиссары, без их подписи мы, командиры, не имели права издавать приказы. Сейчас имеем такое право, потому что на сегодняшний день в армии единоначалие. Так что отвечаю за всё только я – командир дивизии.
– Хорошо, пусть будет так, – не унимался Конюхов. – Но где у вас партийная совесть, где офицерская честь, где ваш воинский долг? Лишая дивизию автомобильного транспорта, вы отнимайте у нее возможность маневрировать резервами, а значит. ослабляйте боевую мощь нашей части.
– Знаешь, замполит, мне из-за этих твоих высоких слов хочется выматерится, – побагровел генерал-майор. Он, как всегда, был нетрезв. – О каком маневрировании резервами ты говоришь, если мы на волосок от окружения. Еще два-три дня, и дивизия будет в западне вместе с твоими грузовиками, если их оставить без движения. А так хоть свои семьи спасем. Сегодня после ужина будем совещаться, что предпринять, что нам делать в свете того, что немцы вот-вот захватят Шауляй. Мы охотно выслушаем твое мнение на это счет.
…Оперативка выдалась бурной и бестолковой. Большинство присутствующих были пьяны. Пытались говорить разом, обсуждая вопрос, поставленный комдивом: в каком направлении действовать, исходя из сложившейся фронтовой обстановки, а также приказа, изложенного в секретном красном конверте, и, конечно, печального опыта стрелковой дивизии покойного Пашина.
