Прошла холодная зима. Сова учила всему: как переживать морозы и не замёрзнуть, что есть, где это искать, как готовить.
Стены пещеры с первых же осенних заморозков завешали шкурами, до этого лежавшими свёрнутыми и проложенными сухими пряными травами в узком сквозняковом проходе.
Ещё Элга сшила ему одежду, тоже из шкур, мастерски, ловко. И обувь сделала.
Так что холодная пора была прожита хорошо и интересно.
Раньше Дик был плохим учеником, неряшливым, нерадивым. Теперь же он учился прилежно и радостно. Письмо и чтение стали даваться легко. Выводил буквы, задумываясь над смыслом каждой, одновременно прислушиваясь к ветру за пологом, звукам в чаще, к течению Реки и мыслям Совы. Так она учила: будь сразу везде, будь сразу всем. А еще Дик изучал траволечение, целительство, минераловедение, лесной закон, древний (самый первый, как говорила Элга) язык, следы, птичьи и не только голоса.
Как глубоко тянутся корни у сосны? А у рябины? Сколько лет может спать семечко липы в земле? В щели между камнями? А если в засуху? Какой след оставляет старый волк? А молодой? Как в птичьем гомоне разобрать слова?
И самое важное – увидеть за всем этим Душу, живое в неживом, помочь, излечить. И знать, как с ним или с нею заговорить.
Сказки ожили, окружили его, приняли в свой мир, оказались былью, горечью и сладостью земли. И такая жизнь вселяла в него смелость и ответственность.
Как любому мальчишке, Дику нравилось испытывать, тем постигая, себя: лазить по деревьям и скалам, выбирая самый сложный, самый опасный путь; осматривать горизонт с макушек деревьев или висеть вниз головою на шатких береговых карнизах. Нестись по каменистому склону наперегонки с Волком, подражать его движениям, подмечая, как ставит лапы на подвижных и ненадёжных участках, с какой силой отталкивается от уступов и как вытягивается в прыжке…
А ещё Дик подрастал.
«Касхи мой, Касхи, – думалось иногда Элге. – Почему ты не со мною? Как мне воспитывать этого птенца? Ведь ты бы лучше вёл его, объясняя премудрости жизни, и помогал взрослеть…».
***
– Какая большая у тебя пещера!… – …ра!… …ра… – Это всё подземная вода выточила? – …ила?… …ила… …ла… …ла… …а…
Когда Дик поселился здесь и освоился, он стал исследователем жилища.
Место было чрезвычайно удобным и для жизни, и для защиты. Над водою и над обрывом, укрытое от незваных гостей травяным пологом и ветром, дувшим то с Реки, то вдоль неё. В весеннее многоводье талые ручьи водопадами обрушивались мимо карниза, травы колыхались на входе, принимая и сдерживая сырость, и тогда вход в дом Совы совсем скрывало от глаз.
Пещера имела ответвления, переходы с малыми пещерками, систему сквозняков для вентиляции. В округе располагались запасные выходы, и об этих лазах знали все и никто одновременно – это был один общий для всех в Лесу секрет. Так руки и ноги знают о сердце, знают о его важности, поэтому ведут себя во всём многообразии своих возможностей, но только чтобы сердце – их сердце! – оставалось невредимым и по-прежнему выстукивало свою песню-ритм. Хорошая, очень хорошая пещера.
– Этот Дом нашёл и обжил Касхи.
Сова плела циновку, но на вопрос поднялась и прошла в глубину к коридорам, на голос.
– Да? А кто это?
– Мой по вечности муж. Очень давно нашёл. А я только порядок навела, – подмигнула, но не улыбалась совсем. – Будь учтив и благодарен, это Его дом, здесь по-прежнему живёт Его Дух. Это с разрешения Касхи ты здесь. Если повезёт, будешь учеником Ему, не мне.
Сказала и ушла назад к солнечному свету, и была неразговорчива целый день.
– Зачем не забрал меня тогда? – накатила грусть тёмной зелёной волною. – Я так скучаю по тебе…
Она бесконечно перебирала именно этот разговор, хотя помнила каждый общий день, все их годы, щедрые на радости и тревоги.
И память эта давала ей силы быть находчивой и лёгкой в своём ежедневном труде. Или, как сейчас, ложилась грузом бесконечно огромной, долгой-долгой жизни.
– Мне пора уходить, я чувствую… Меня становится слишком много для этого тела, но как же я оставлю тебя?
Элга улыбалась ему:
– Тебя всегда много, милый. Давай полетим к Луне. Это так далеко, что ты перестанешь хандрить и говорить странные вещи, – и голос у неё тогда был мелодичный и сверкающий, как Река в лунную ночь.
– Нет-нет, послушай, Песня моя. Так случится. И вот что, ты кинешься следом.
– Конечно, Касхи мой, Касхи. Где ты, там и я. Мы же договорились, помнишь?
– Ты кинешься, – он кивал самому себе. – Но я закрою все Двери. Тебе надо ещё побыть здесь.
Лунная дорожка лила и лила очарование на Лес, Реку, а Небо, огромное и прекрасное, любовалось отражениями себя во всём и ликовало тысячами звёзд.
– Я передаю Тебе весь этот Лес до тех времён, пока не придёт Настоящий-Сильный-Душою, кто примет его из Твоих рук.
Луна всё пела, а Элге хотелось плакать, потому что это был уже не просто голос её любимого Касхи, это были Слова-Нерушимые-Печати, которые можно было только принять. И ещё запомнить.
Он продолжал:
– Помнишь, как мы поднялись высоко-высоко? Как холодно было и не хватало дыхания? Каким стал горизонт?
