Было уже совсем темно. Костёр вёл себя как костёр, двое молчали о своём.
– А я летать хочу научиться… – доверие за доверие.
И снова тишина.
– Нельзя мне быть тебе женою. Ты же крылья мне сломаешь…
Он в ответ заулыбался. Ну вот опять начинается, и как с ней разговаривать?
– Давай сюда! – хлопнула дважды, и огонь распался. – Кидай, посмотрю!
Так неожиданны были эти слова, что послушался. Зубами развязал узелок, поколебался немного, но кинул лису – прямо ей в ладони. А костёр снова сошёлся жаркой стеной.
– Так… – подкинула высоко и поймала. – Так… – снова подкинула, уже выше, снова поймала. Лиса упала в ладонь со шлепком.
– Хорошо… – кинула в третий раз, ладонь открыта в ожидании, а лисы нет и нет, тихо вокруг.
Рука ждёт. Тишина. И звуки ночной степи.
– Вернётся. Не переживай.
И больше всего на свете сейчас вождь Б’ури хотел одного – не брать эту молодую ведьму в жёны. Он был бесстрашным воином, но в эти мгновения сердце его охватывал ужас.
Шлёп!.. Вздрогнул. Амулет лисы упал в знахаркину руку. Оленге оглядела, понюхала, улыбнулась тихо, потом закивала чему-то.
– Знай, она больна сейчас!
Он качнулся, так резануло в груди. Смерть они все почитали, были близки к ней, уважали её голод и выбор, но люди есть люди. Дорогому и важному позволяют дать корни, и так глубоко, что сама Молчаливая Госпожа порою подёргает-подёргает и отступит, торопясь к более лёгкой добыче.
– Да не пугайся так! Многие-то умерли, а она выздоравливает… Болезнь у них, слабое племя.
Посидели ещё в тишине.
– Ты не затруднишься поглотить их, вождь. А я знаю, как такое лечить. Но пока пусть побудут без нас одну луну. Где они сейчас?
Конечно, он знал. Волки шли вдоль другой излучины этой же реки на восход, и встреча их была неизбежна. На то он и вождь, чтобы просчитать всё наперёд.
И увидела Оленге будущую битву, даже не битву – набег, Совы же сильнее. И случайную стрелу, летящую ей в спину, тоже. Увидела пустившую эту стрелу руку. Никто и не догадается, что свой может быть так вероломен с молодой знахаркой, названной перед племенем невестой…
Огонь всё танцевал и танцевал, жарко делясь с нею тем, чего надо, очень надо избежать.
– Эх ты… Жених…
Теперь её глаза смотрели столетиями печали и ума. И тишина вокруг ходила на цыпочках, на мягких лапах, потому что очень любила эту Оленге и жалела её.
– Давай договоримся, Б’ури-Вождь-Сов. Ты не убьёшь меня, а я пощажу тебя. И вылечу для тебя эту Лису. Я помогу тебе взять её в жёны, а ты отпустишь меня на границе Леса. Если он есть на этом свете, конечно. Лови!
Кинула амулет, но без всякой ворожбы, булыжником через огонь, с обыкновенной девичьей обидой, не метясь особо.
Потом достала из мешочка на поясе маленькую трубочку:
– Вот, смотри, что мать подарила мне. Ещё ни разу её не касалась. Но когда я пересеку лесную границу, вождь, знай – я пущу первый дымок. И наложу заклятия. И стану тем местам хозяйкой!
– Этого я не понял совсем, – он приложил руку к груди и поклонился в первый раз почтительно. – Обещаю, не трону тебя, Оленге-Ведьма. Но о Лесе мы ещё поговорим. Ведь это наш общий будущий дом…
– Хорошо, вождь. Я услышала твои слова. А теперь иди из круга моего костра, а то люди подумают, что ты поёшь мне о своей любви.
Лунная Песня бежал вдоль кромки воды, вёл стаю. Утро они настигнут в болотистой низине и залягут там до полудня. Думал о том, как рано пришло тепло и что наступила весна, и весна эта звала рассеяться, затеряться искрами жизни в их законно отвоёванном ареале. Уже четыре года он был вожаком.
Весна… Он ослабит хватку связи, и стая рассредоточится. Охраняя границы, они будут мелькать серыми тенями рядом, а пересекая следы и ловя запахи меток, сердцем каждый будет отзываться:
– Свой, это свой!
Он с Волчицей уходил искать место. На весну и лето у них будет дом – укрытое от всех логово для щенков. Всегда рядом, вот и сейчас она шла, касаясь меховым боком, быстрая, отважная и мудрая.
Как он дрался за неё тогда весной! Вспомнил – оглянулся и встретился взглядом.
Она пришла с севера осенью, пристала к стае, тихо рыча и низко опустив голову, почтительно поглядывая на старших. Сильна, но истощена. Мех её был не так тёмен, и сразу как-то к новой молодой волчице пристало имя Светлая. Всю зиму они охотились вместе со всеми, учились у взрослых, играли с другими подраставшими волками, но держались вдвоём. Она ему нравилась: у Светлой оказался очень чуткий нюх, и с нею было легко. Ещё Локи любил бежать рядом по снежным полям лунными ночами, по морозу, просто бежать и бежать без конца. Светлая говорила тогда о том, как решилась уйти в Одинокое Странствие, о своей науке Жизни, о силках и капканах, о собаках, а он удивлялся и восхищался её силе и смелости. Сам же поведал ей о Лесе, о Больших Законах, рассказал про Элгу-Сову и Дом-Над-Рекой. И теперь уже наставала очередь её удивлению. Слушала, почти не веря, иногда скалила зубы, но Локи убеждал, приводил примеры, и в конце концов Светлая понимала его.
