– Почему не по моим словам делаешь, дочь? Забыла, как надо?
– Так листочек нашептал, – отвечала Оленге, улыбаясь.
И ничего не исправляла.
Плела и дарила, кому хотела, чудные бусы на счастье. Даже оставляла в траве, когда снимались в путь после стоянки.
– Это подарок Земле и Ветру, наше им благодарение, – отвечала.
Но большей частью никак не объясняла свои поступки. Пела, названивала. Заглядывала через край – так говорили о ней. Слишком лёгкая, чтобы быть женою. Чтобы держать умы и управлять.
А ещё Оленге придумала заплетать колокольчики в косы: сначала мастерила бусы-ленты, нашивала колокольчики и мастерски вплетала эту звонкую тесьму в волосы.
Встряхнёт головой – зазвенит, засмеётся тут же и пустится в пляс, задавая ритм своей песне.
– Тебя слышно на том краю степи.
Вождь вступил в круг её костра, присел напротив. Залюбовался открыто, слегка улыбнулся.
– Ты невеста мне. Тебе полагается быть мудрой и спокойной. Тебе следует не петь песни, а учиться властному голосу. Как у матери твоей. Чтобы все чтили и принимали мои слова, которые будешь произносить ты. Даже когда я закрываю глаза, засыпая, слова мои повсюду звучать должны…
А Оленге как раз научилась подслушивать имена. Вот сейчас, например, своё нашептал ей Костёр. Зазвенишь такое имя сердцем своим, и огонь становится послушным, как лошадка, подаренная на день Пятого Года Жизни.
– …звучать должны…
Тихонько звякнули бусы, рука тянется вверх, играя пальцами в кольцах, притягивая взгляд. И вот уже видит молодой вождь не языки костра – змею в танце, что приоткрыла рот, ощупывая языком ветер. Он только шевельнулся легко, но гадюка развернулась резко – услышала. Покачиваясь, уставилась холодно и смертоносно. И кинулась. Подумать даже ни о чём не успел.
Огонь едва не опалил Б’ури лицо и вернулся обратно, потягиваясь и опадая. Оленге разминала руки.
Вождь потёр обожжённый нос, затряс головой:
– Э-э… – смотрел ошарашенно. – Т-ты ч-что делаешь?!…
– Только научилась! Здорово, правда? Погляди…
Она подняла ладони, раскрыла их цветком, и огонь костра тоже вытянулся и расцвёл, осыпаясь искрами. Резко развела руки – и разделилось пламя. А потом завертелось змейкой. И задрожало конской гривой.
– Стой! Послушай меня!..
Усмирила огонь, присела. Но тут зашелестел ветер, коснулся кос, и колокольчики снова подали свой голос.
– Ай, ай, – вспрыгнула на одну ногу в мягком кожаном сапожке, потом на другую, – ве-тер вече-е-р-ний за-пе-е-л про ноч-ны-ы-х пти-и-и-ц…
Заметила растерянность на лице гостя, вздохнула протяжно и присела на циновку. Но глаза по-прежнему беспокойно смотрели куда-то за круг света, в зовущую темноту. Чуть покачивалась в пойманном ритме.
– Я приведу Сов к Лесу. Ты обещана мне женой.
– Б’ури…
– Зови меня вождь!
– Б’ури. Мы вместе учились ходить, – сидела, обхватив руками колени, уже почти неподвижно, и смотрела перед собою в огонь. – Вместе учились садиться в седло. Я помню, как ты плакал, когда я смогла натянуть свой лук и пошла на охоту со всеми, а тебя оставили помогать старой Айгер у костра. Когда ты ночью увёл отцовского жеребца, а он сбросил тебя, ты прокрался ко мне, чтобы я приложила травы, и никто бы не узнал об этом.
Наконец она вела себя тихо и говорила серьёзно. Глаза отражали всплески прирученного костра.
– Ты перечишь мне, девчон… – не договорил.
Расцепила пальцы, шевельнула лёгкой волной. Огонь пошёл искрами, распадаясь на тонкие пряди и снова переплетаясь в жаркие жгуты.
Он и ещё хотел сказать. Про законы рода, силу слова предсказательницы, даже про свою мудрость, сноровку и охотничью удачу, но взгляд притягивался к причудливому танцу. Вот уже целая стая птиц закружилась в искрах, послышались протяжные крики. Осень, и эти птицы летят на юг…
– Я, мне… – будто комок откашлял, – погляди, что я берегу!
Слова выскочили сами. Рука самовольно оттянула край рубахи и открыла запястье: на суровой шнуровке маленький амулет в виде лисы, хвост к голове, хитрая острая мордочка.
Голос вождя стал мягче – они же друзья с детства. Ещё учеником при старом вожде (склонил голову с уважением при упоминании) он участвовал в игрищах, и маленькая девочка из принимающего племени подала воды в ковше. Смотрела снизу вверх, смущаясь, моргала длинными пушистыми ресницами. У всех волосы тёмные, а у неё цвета мёда.
– Как имя тебе? И чья ты дочь, цветок полей? – принял воду, коснувшись ладоней.
Он одержал победу, был доволен и увозил богатый подарок. А теперь милостиво шутил с местной детворой.
– Тулки.
Смутилась совсем, приняла ковш и побежала прочь.
Лиса… Это их наречие. Может, из пленённых на севере? Волки были воинственным племенем, в их правилах держать рабов.
Наутро уезжать, а грива его жеребца заплетена в причудливые косички с луговыми цветами и вот этим костяным амулетом-лисой.
– Женился, что ли, за ночь?
Всю дорогу над ним шутили и придумывали разные истории, а он повязал ту лисицу себе на запястье выше рукава, подальше от глаз, и решил, что вернётся через год и поглядит на эту Тулки снова. Пусть пока подрастёт.
