- Терпи, девочка, - приговаривал он, поглаживая, дрожащей от напряжения рукой, поредевшую гриву старой клячи, - ещё немного осталось…
Даже толком не зная, кого из них двоих стоит уговаривать, но животное всё же сдвинулось с места, когда из телеги выгрузили камни, заменив их досками и брёвнами. Не сказать, что они были легче, но Джастину было абсолютно плевать на это: каждый день он подпирал телегу сзади, и толкал её вместе с другими пленниками вверх по заледенелой земле, помогая старой лошади тащить свой груз. С каждым шагом снег всё больше налипал на сырые обмотки до колен, сделанные из одежды погибших товарищей; снег хрустел и проваливался под ногами, сугробы на обочинах дороги достигали трёх ярдов в вышину, и каждое утро кому-то из южан приходилось сгребать их огромной лопатой, расчищая дорогу к железнодорожным путям. Этой же лопатой они рыли могилы своим товарищам, почти с той же периодичностью, с какой убирали снег.
Ещё через двадцать минут Джастин прибыл к пункту назначения – шахтам и рудникам, или как их называли конфедераты – могильникам. Джастин считал, что это скорее похоже на одни из врат дантового ада: тесная и смрадная яма, озарённая багровыми всполохами боли и страха. Калверли плохо помнил скитания Данте, про которые читал еще мальчишкой, но он знал, что самые низшие три круга – это место, где заточены не живые и не мёртвые, пленники в огненных могилах, самых зловещих и ужасных. Люди трудились в раскаленной печи. До стен нельзя было дотронуться, воздух, разящий серой, обжигал легкие. Даже самые толстые сандалии, даже имей пленные таковые, не спасли бы ноги от ожогов. В минусовый мороз, при котором пот застывал на лице и глаза покрывались голубой плёнкой льда, - в этом месте стояла духота, а жар, поднимающийся из-под земли, вынуждал людей работать на износ в одних рубахах на голое, мокрое от усердий, тело. Ни для кого не было секретом, что смертность была повышена именно на этом участке работ: воспаление лёгких, бронхит, простуда. Несмотря на жару, царящую под землёй, на её поверхности, всё так же было, чертовски холодно. Джастина передёргивало от вида полураздетых потных тел шахтёров, но он знал, что они ничего не могут с этим поделать, заведомо понимая, что обречены умереть, в любом случае: от болезни, подхваченной в этом месте или от рук янки, которые рано или поздно прикончат их всех. Калверли знал, что его сюда не переведут, ведь Эллингтон не допустит смерти своего излюбленного зверька, но что-то неумолимо заставляло его бояться этого места и каждое приближение к огненной яме, было сродни тихой истерике. Мало ли что взбредёт в голову капитану: вдруг, ведомый своим душевным недугом, он сбрендит окончательно и решит избавиться от своего раздражителя. Джастин, с тяжелым сердцем и со смятением в мыслях, понимал, что каждый день проходит в слепом ожидании того, что капитан объявится, ухмыльнется уголками своего капризного рта, жестким прикосновением проведет по линии острых скул; все это пробуждало в нем дикое смятение несвойственных его душе чувств.
Джастин испытывал постыдное, бесконечное удовольствие от своих воспоминаний, столь же ярких, как если бы Александр стоял у него за спиной и проделывал с ним это заново. Джастин заметил за собой странную особенность, прочно закрепившуюся в сознании: любой скользящий на грани слышимости звук, - напоминал голос Эллингтона; любой шорох проходящего мимо человека, - заставлял его вскакивать с места и носиться, словно в горячке, ища среди тусклого и призрачного освещения сектора знакомую гордую фигуру. Он в равной мере страшился этой встречи, не зная, чего ожидать и как себя вести с человеком, чей разум привык зло подшучивать над своим хозяином. Сколько раз леденел он от ужаса, услышав на мерзлом снегу свои собственные шаги и боясь оглянуться назад, чтобы не обнаружить у себя за спиной капитана, сжимающего в руках оружие. И сколько раз он, испуская пронзительные, раздраженные крики, тут же вынуждая весь лагерь подорваться от этих воплей, когда мерцающий силуэт исчезал в снежной пелене, вновь оставив его одного.
Снова и снова, каждую ночь, он повторял себе, что это всего лишь фантомы блуждающего во тьме воображения. Ему и впрямь, временами, казалось, что он сталкивается с самим сатаною в его неисчислимых обличьях, и тот, вопреки всем мыслимым и немыслимым законам природы и разума, неожиданно обрел в его глазах неизъяснимую притягательность и это, было помешательством. Он помешался на Александре Эллингтоне.
