Калверли казалось, что их ненормальная игра все еще продолжается и ей не будет конца, будто бы он, собирая осколки давно разбитого зеркала, режет себе в кровь пальцы, но, снова и снова, упрямо вставляет их в опустевшую золотую, потемневшую от времени, раму. Многие кусочки не подходят, - они надломлены, они осыпаются, и на свое место встанет лишь тот, который нужен именно здесь, и мучительно долго, - психуя и не выдерживая напряжения и боли в изрезанных пальцах, - все же, почти заканчивает с этим пазлом. Он подходит и видит собственное отражение, кусочек себя, столь же непохожего, как солнечный летний день на полнолунную зимнюю ночь. Смотрит, но постоянно что-то от него ускользает – какая-то мелочь, еще не ставшая на место, еще не полностью сформировавшаяся зеркальная поверхность, безжалостно что-то скрывает в своих провалах. Что-то скрыто от него, спрятано, оно ускользает, и он бесится еще сильнее, дрожащими руками зажигая одинокий подсвечник, укрепленный на ножках в форме звериных лап, яростно блеснувших железными когтями. Будто бы отражение покидает невидимые границы своего золотого обрамления и входит в пространство темной комнаты, двигаясь почти бесшумно, нетрезво натыкаясь на потухший камин, кресло, стол. Джастин оглядывается, кинув на тумбочку коробок спичек, и смотрит на свое отражение, пошатываясь, проходящее по комнате, мимо него. В голове вспыхивают картины из прошлого: сколько раз Джастин сам приходил в таком состоянии, согревшись алкоголем, после очередной ссоры с отцом. Как прекрасно он понимал, что чувствует Эллингтон, и в тот же миг, он боялся ошибиться и в этом, считая свое отражение, слепо нашарившее в полумраке кровать - более сложным, полностью иным, чем он сам. Никогда еще его ссора с отцом, не угрожала жизням сотни тысяч людей, и его собственной.
- Алекс, - Джастин решается подойти к безучастному капитану, который, сидя на кровати, стягивает через голову рубашку и бросает на пол, небрежно, отпихивая вещь в сторону. – Что он тебе сказал?
- Что и любой отец. – Его взгляд походил, на взгляд больного, затравленного волка, которому не выбраться из капкана, поставленного умелым охотником; он воет, жалуясь темному небу на свое несчастье. - Он разочарован во мне.
- Зачем тогда? – Джастин плохо помнит свои мысли в тот день, когда настоял на том, чтобы капитан оставил в покое Атланту, разве мог он подумать, что тот и впрямь пойдет на подобный риск? Разве мог он представить, что его слабость и малодушие, неспособность принять с достоинством поражение, выроют могилу Алексу? - Если ты знал, чем это обернется? Для чего ты жертвуешь собой, кретин?
“Это моя вина. Если бы ты избавился от меня раньше, ничего бы этого не случилось”.
- Для тебя, как ты не понимаешь?! – Джастин от неожиданности отскочил от кровати; в голову ворвался голос человека, который стоял в тупике, и звук его крика отскакивал от глухой каменной стены, разносясь безудержным эхом. - Я обрел ясность ума. Только благодаря тебе, эта мерзость покинула мое сознание и я чувствую себя, наконец, полностью в собственной власти, я могу управлять своим разумом. Но я не могу управлять своей душой, Джастин.
Алекс на миг запнулся, глотая воздух, распрямляя пальцы, терзающие смятые простыни, и теперь он говорит хрипло, надломлено, будто бы голос принадлежит серьезно больному человеку:
- Ты просишь меня оставить Атланту? Я не могу заставить Эрика повернуть назад: я не генерал, я посредник Вашингтона, и он выполняет задание непосредственно Линкольна, не мое. Я в состоянии лишь отступить от Ричмонда, зная, что Грант не начнет наступление на Атланту, пока держится сама столица. Ты доволен, я надеюсь?
Произнося это, он смотрит на южанина с жесткой улыбкой, которая, вопреки всем его стараниям и ухищрениям, выдает усталость, слишком непосильную для него. Вся его жизнь состояла из сплошной опасности, быть беспечным, он не мог даже во сне, и Джастин редко когда мог увидеть его поистине уставшим, хотя на его памяти было несколько таких моментов, но этой ночью он видел, что Алекс на пределе своих возможностей. - Без тебя не обошлось, разумеется. Ты, даже находясь в плену, умудряешься влиять на ход войны.
Дурацкое подергивание рук, дрожь по телу, нервная судорога сводила пальцы ног - Джастин был в волнении, в тревоге, он уже сам не понимал, что с ним творится. Его гнал жестокий, жгучий страх, что он может потерять Алекса. Раскрывая свое сердце, он сам обвиняет себя еще более жестоко, чем это сделал бы Эллингтон, сказав ему об этом.
