- А что потом? – Изумленно спросил Калверли, нависая над ним, опускаясь ниже и, не дожидаясь ответа, который, скорее всего, окажется фатальным для них обоих, начинает целовать его грудь, поднимается выше, пройдясь губами по острому кадыку, отмечая, как сильно тот похудел за несколько недель их одиночной игры. На шее запульсировала, забилась в учащенном ритме, голубая жилка, и Джастин быстро обвел ее четкий контур языком, спустился к ключице, оставляя след из коротких отрывистых поцелуев, щекоча языком нежные углубления в основании шеи.
- Неважно, что потом. – Говорит капитан, запустив пальцы в волосы и притягивая лицо Джастина к своему, с напором прижимаясь к его губам, и раздвинув их, его язык погрузился в глубину рта.
Алекс нежно гладит его нёбо, то поглаживает щеки изнутри, то щекочет уздечку языка, то посасывает губы. Продолжая целовать, одной рукой поглаживает затылок, пропуская через пальцы жесткие, слегка волнистые темные волосы. Млея от сладострастия, Джастин стонет ему в рот, и, теряя терпение, кладет руки на поясницу Алексу, приподнявшемуся к нему навстречу, и одним резким движением переворачивает их, меняя местами, оказываясь придавленным к кровати его весом. Джастин никогда еще не задумывался над тем, чтобы быть сверху, хотя одна только, шальная мысль о том, чтобы овладеть Эллингтоном, способна была бы привести его к незамедлительной разрядке. Он не был уверен, что Алекс, вообще, когда-либо, позволит ему это и просить не собирался, так как, отдаваясь, он сам терялся на грани рассудка. Джастин горел, истлевал в том живительном пламени, которое сжигает всякую материальную грубость, отделяет душу от тела, вечной и сладчайшей связью. Как два стервятника, обезумевшие от мяса, до которого не могли добраться долгие недели утомительной жизни в пустыне, и, предавшись самым не воображаемым эксцессам, выплеснули, наконец, свое желание, добравшись друг до друга. Калверли не замечает, когда его штаны оказываются отброшены в сторону и на нем остается только тонкая рубашка, но она совершенно не мешает ни ему, ни Алексу, потому что жар, идущий от их кожи, словно ртуть, гоняющая кровь в жилах, обжигает неистово, даже через льняную ткань - Джастин не намерен терять время, торопясь ощутить себя поистине живым, поэтому, когда Алекс кладет руку на внутреннюю сторону его бедра - он, постанывая, подается вверх. Эллингтон уже явно не способен ждать и судорожными движениями, освобождаясь от одежды, еле сдерживая бьющее в мозг и срывающее все тормоза, возбуждение, берет его, решая обойтись без подготовки.
Ему едва удалось протолкнуть головку члена, в судорожно сжимающееся, не готовое к такому безжалостному напору, отверстие ануса, как Джастин, коротко вскрикнув, привстает, опираясь ему на плечи. Оказавшись сидящим на его коленях, он начинает медленно опускаясь вниз, насаживаться на него, закусив губы, шире раздвигая ноги, пытаясь максимально расслабиться и помочь Алексу, как можно более плавно, протолкнуться через плотное кольцо мышц. Держа любовника за бедра, Эллингтон помог ему сесть чуть глубже, направляя, но Джастин не успел впустить в себя орган на всю длину, остановившись через несколько секунд, тяжело глотая воздух пересохшим ртом, прикрыв глаза от саднящей боли, ожидал, когда она переродится во всепоглощающее удовольствие. Принимая Алекса в себя, он уже давно не разделял эти два, диаметрально противоположные, состояния. Боль и наслаждение были неразрывно связаны между собой, как свет и тьма, сменяющие друг друга на небосклоне, но сталкиваясь, они порождали великолепную вспышку рассвета. И эта боль, так же неразрывно связывала его с Алексом, как и наслаждение, даримое им. Пальцы Алекса, успокаивающе поглаживали его взмокшую спину, перемещаясь на грудь и слегка задевая ногтями соски, даря такие острые ощущения, что он отвечал ему дрожью тела и тихими стонами-полувсхлипами.
Эллингтон прикоснулся губами к покрытому бисеринками пота лбу и легко положил его обратно на спину, погружаясь в него одним резким толчком, принесшим неистовую боль, которая, заставив его забиться, словно рыба, насаженная на крючок, в попытке вывернуться, освободиться, вырвала из его горла тяжелый стон, срывающийся на хрип. Джастин едва не лишился сознания от яркой болезненной вспышки, которая принесла с собой то ощущение заполненности, о котором он и мечтал, только заходили желваки на скулах, от напряжения сжатых зубов. Он прикусил губу и покрылся холодной испариной, когда вынудил себя толкнуться вперед. Алекс остановился, оказавшись внутри, привыкая к тесноте его тела, но, почувствовав этот толчок, ответил ему в унисон, работая бедрами, и в такт рывкам громко выдыхая.
