Крис входит одним размашистым толчком и слышит крик боли, видит закинутую голову и судорожно бьющуюся вену на белом горле и, несмотря на это, продолжает преодолевать сопротивление мышц, с силой насаживая на свой член лучшего друга, который вцепился ослабевшими пальцами в его плечи, закатывая глаза.
- Больно, Крис… - Стонет Джастин, едва ощутимо подавшись назад, чтобы остановить поток льющейся боли, изгибаясь в жестких путах под мстительным и яростным напором полковника.
- Мне было больно, когда я узнал, что ты трахаешься с Эллингтоном. – Учащенно дыша, прорычал тот. - Ты не знаешь, что такое боль.
Гейт склонился над ним и провел рукой по глубокому шраму на лице, задев не только бледный бугорок увечья, но и струны более глубокие, те, что выплеснули ужасающую музыку истерзанной души, захлебнувшейся обреченным плачем.
Джастин закричал от новой вспышки боли в его растерзанном отверстии, но Крис еще несколько раз глубоко вошел в его тело, пока Джастин не упал в бездну забвения. Словно проваливаясь в сырую землю под палаткой, укрываемый тонной небытия, как земли, которая забивается в рот и нос, не давая дышать, но и умирать еще слишком рано.
*
Слава богу, что его мозг не поспевал за событиями, не то с ним, наверное, приключилась бы самая настоящая истерика, но он только скрежетал зубами от досады и обиды, грея руки у костра этим вечером.
Стройность мыслей возвращается в норму, только легкая тошнота и тупая боль свидетельствуют о том, что произошло. Он спал несколько часов и, проснувшись, снова обнаружил, что повсюду ночь, совершенно запутавшись во времени суток.
Трое рядовых у костра предложили угостить его зайцем, которого поймали в силок, сказав, что кентавр - а кличка плотно прижилась в лагере, встретив его после пробуждения - плохо выглядит, нездорово, как будто в нем поселился паразит, который выпивает всю кровь из его тела. Народ сидел вокруг костра на жердинах, курил, предлагая Джастину сигареты, от которых тот отказался, буркнув что-то про несварение и головную боль. Орехи, сушеные фрукты, рыба и три круга желтого сыра разошлись на обед, еще три часа назад, но Бен – тот самый конвоир, парнишка, лет шестнадцати на вид, притащил Джастину еду, сказав, что повар ему должен. Калверли плевал с высокой колокольни на взаимоотношения в лагере - ему необходимо было восстановить силы, чтобы сбежать из этого дурдома, хотя он понимал, что во второй раз с ним этот фокус не прокатит, и нарвись он на другой отряд, - ему не жить.
Любимым лозунгом у солдат был: From the smyth ladies. God and our right, который они всю ночь горланили, иногда чередуя с The Yellow Rose Of Texas (16), которые они голосили наперебой и Джастин волей-неволей подпевал им, хотя мыслями он находился совершенно в другом месте.
Мрачные размышления не покидали разума, странная слабость и апатия сковали тело, изнемогающее от боли и усталости, неискореняемой сном и едой. Он сам был ничуть не лучше листьев, лишившихся опоры и поддержки дерева, но в лесу расцветала новая жизнь, а его, угасала под гнетом страха и сомнений. Нет больше животворных соков, нет яркого солнечного света и теплого ветра. Все ушло вместе с ощущением безопасности, которое появилось и исчезло в один момент – когда он увидел Кристофера.
Мучимый угрызениями совести, что он так легко оставил Алекса, Джастин повсюду чуял опасность или обиду и в своем душевном смятении, постоянно рисковал выдать себя из страха перед другими. Но солдаты распевали песни, курили и хлебали разбавленное пиво, совершенно не обращая внимания на угнетенное состояние новичка и, только старик Джим, пристально следил за каждым его нервным движением, словно бы собака, учуявшая что-то весьма любопытное в их маленьком нудном мирке.
“Мне еще нет двадцати, а на меня уже возложено такое бремя. Господи, услышь меня, узнай как мне тяжело. Посмотри, какая боль меня терзает. Я чист перед тобой, я искупил всю пролитую кровь собственной, всю причинную боль - своей. Я чист перед тобой, за все свои прошлые грехи, но самый ужасный из них всё ещё во мне, и я не могу принять то, что поселилось в моём сердце, так же, как и не могу избавиться от этого. Я не могу поверить в то, что ни разу не сказал ему, что люблю. Где он теперь, жив он? Алекс, я так тебя люблю, мне так плохо… Что мне делать с этим, Боже? Я такой глупец, что в очередной раз сдался без боя. Такой слабак”.
