Джеральд сидит в кресле, сгорбившись, опирается локтями на колени и, хотя его глаза больше не смотрят на сына, тот все равно ощущает боль, как в вывихнутом суставе.
- На его месте, должен быть ты. – Задушенным голосом произносит Джеральд, опустив голову в ладони, пряча лицо, словно преступник, от разъярённой толпы, участвующей в безумном эксперименте над действительностью. - Мой мальчик… он не вернётся домой. Мой бедный сын… Мой Джеффри. – Джастин смотрит, как отец, заходится беззвучным плачем, как открываются его тонкие дрожащие губы, а старческие щеки подрагивают в такт судорожному дыханию, выплёскивающему перегар и яд утраты, из его дряблого, худого тела.
В нем, похоже, больше не осталось ничего человеческого – безутешные безумцы грызут себя сами, как крысы, загнанные в угол, на тонущем корабле. Джастин, смотрит на отца и не знает, с помощью какого рычага или рукоятки, вывести его из транса, в который тот погрузился. Глядя на него, Джастин, словно, смотрит в пыльное зеркало и видит там, только тени с человеческими очертаниями.
Загнанный, в дразнящее многоцветье реальности, Джастин, словно бы ходит по кругу, запертый в клетке, с ускользающим из-под ног дном. Его шатает, когда отлепившись от стены, он делает несколько шагов и выходит на улицу, на этот раз не встретив сопротивления со стороны Женевьев, которая в растерянности обняла себя руками, словно удерживая всхлип. Джастин спускается по ступеням крыльца, хотя кажется, что он переступает с одного яруса эшафота на другой, и скоро, холодное прикосновение металла к шее ознаменуется концом для его глупой жизни вместе с, мирно, свалившейся в корзину, головой. Его веки плотно сжаты, как створки моллюска, которые открываются только для того чтобы проронить несколько солёных капель на зелёную траву у крыльца. Джеральд всегда больше любил своего старшего сына и удивления не было, однако твердь его рассудка пошатнулась, когда Джастин понял, что преодолев такой путь, он не нашёл и отклика радости, в родном доме. Ему отчаянно хотелось бежать, вновь пуститься наутек, как в тот, первый день марта, когда он оставил Алекса, чтобы лишиться его.
Он мечтал, вновь ощутить тёплое прибежище в человеческой плоти, сочной как гроздь винограда, увидеть хризолитовый блеск глаз, дотронуться до россыпи золота, на белом холсте любимого лица, пропустить меж пальцев светлые волосы, ласкающие его ладони, роем медоносных пчел.
Мысли об Алексе проскакивают, отзываются в его душе - рваной ножевой раной. Джастин набирает шаг, как одержимый, сердце исступлённо бьётся и он думает, что сейчас, мягкая весенняя трава укутает его в своих объятиях, и он упокоится в родной земле, как и собирался когда-то. Везде чужой, отмеченный горестным поражением, догнивающий, как зародыш, под погасшим солнцем – обычный выродок своей, захлебнувшейся кровью, страны.
*
Болезнь не спешила разжимать когти, Джастин стыдился собственной физической слабости, и бесился от своей неспособности скрыть её. Он краснел за себя, с тех пор, как его, измученный организм восстал, оказавшись далеко не таким уравновешенным и сильным, как он рассчитывал. Сердце часто прошивало раскалёнными иглами, иногда оно стучало так часто, что каждый вдох приносил боль.
Целыми часами осыпал он себя бранью и проклятиями, ругал себя идиотом, слабосильным, отбросом и тряпкой, потому что не мог долго находиться на ногах и, тем более, работать. Джастин понимал, что ему необходимо попасть в Остин, чтобы устроиться куда-нибудь и заработать денег для семьи, но превозмочь жестокую головную боль, озноб в спине и жар в висках он не мог. Всякий раз, как он пытался встать или наклонялся, ему казалось, будто в голове переливается какая-то жидкость и мозг бьётся о стенки черепа – он был немощен и вынужденно находился все время в доме, не в состоянии выйти.
Этим домом для него, теперь, стали две комнаты в деревянной пристройке. Равнодушный огонь войны уничтожил любые воспоминания о той, лёгкой, полной довольства и расслабленной неги, помещичьей жизни, которую когда-то запомнил Джастин. Его больше не опьяняли яркие сочетания шёлка и белизна салфеток, взгляд не струился по широким складкам бархатных портьер, а озадачено застывал на тёмном пятне, местами, обугленного пола.
За деревянной перегородкой была другая комната - меньше и темней, чем та в которой Джастин очнулся – это была комната Женевьев, Меган и Хлои. Та, в которой его поселили, прежде принадлежала родителям. Небольшое строение, которое примыкало к дому и выходило в заросший сад - превратилось в кухню и в кладовую, и в этом тесном, низеньком помещении, едва ли могли находиться одновременно три человека.
Единственное, к чему Джастин, так отчаянно желал вернуться, то, к чему неодолимо, стремилась его душа – вернуться домой. Дом – это неприступная крепость из камня, способная держать оборону веками, а то, что сейчас Джастин называл домом - тело человека с содранной кожей.
