Его плантация прибывала в упадке - особняк был разрушен, как и многие другие в округе. Шерри рассказала ему, что янки выносили все ценное и, когда в домах ничего не оставалась, – сжигали, чтобы «бунтовщикам Дикси» не было места на их земле, хотя она признавала, что помимо грабежа и уничтожения имущества, северяне не убивали и не калечили никого из мирных горожан.
Целыми днями он только и делал, что медленными шагами пересекал маленькую комнату, а возвращаясь к кровати, падал на неё без сил: злой и расстроенный своей слабостью.
- Разве он не работает? – спросил Джастин через несколько дней, когда Шерри подавленно сказала, что отец вновь ушёл в город, и отнюдь не за деньгами.
- После смерти Джеффа, он оставил работу. – Покачала головой Шерри. - Сейчас в Остине делать нечего: война разорила город. Эта война… Будь она проклята.
Выбросив из груди это слово, в которое она привыкла вкладывать глубокий и важный смысл горячей ненависти, она словно бы почувствовала, как горло сжал спазм боевого гнева и Джастин, смог прочитать по лицу матери, охватившее её желание бросить людям своё сердце, зажжённое сигнальным огнём, о помощи. Только он понимал, что помощи ждать неоткуда.
Его вновь охватил стыд за свою болезнь, которая губила его сердце, внутренне, тайно, грызла зубами, пилила и высасывала до того, что горечь обращалась, наконец, в какую-то позорную, проклятую сладость тихого смирения. Тем вечером он, во второй раз за день, поднялся с кровати и вышел на крыльцо, вдохнув тяжёлый весенний воздух.
Меган вернулась из города в тот же день что и отец, и Джастин узнал, что сестра работает швеей на бывшем военном заводе – единственном, оставшемся заводе в штате, который удалось отстроить и спасти часть оборудования, после прихода северных солдат в Техас. Его, немыслимо порадовал тот факт, что малышка Меган - обычно слабая и болезненная девочка, так легко поддающаяся нервозной лихорадке или простуде, имеет столько сил и мужества, что работает за всю семью, стойко перенося все лишения. Он испытал радостный трепет и странное, возвышенное чувство, овладело им, заставило ощутить себя причастным, к некой, колоссальной силе, когда Меган бросилась к нему, заключив брата в объятиях. В тот миг, Джастину показалось, что действительно, существует еще, некто, во Вселенной и окружающем пространстве, тот - кто заботится о его близких. Это ощущение оказалось не менее откровенно пугающим, чем осознание противоположной вещи, что ты вечно одинок в этом мире – что ужасало. Ему часто мерещилось - как измождённая, изнурённая непосильной работой, младшая сестра сгибалась под тяжестью вязанки хвороста, как её, стёртые, тонкие руки сшивали грубую форменную ткань для «серых» солдат. Только, глядя в ее глаза Джастин понимал, что Меган, ради тех, кого любит, делала бы все это вновь и вновь, с удвоенной силой, никогда не затухающей и всегда готовой вспыхнуть ещё ярче.
Этим вечером сестра снова возвращалась домой, покачиваясь в громыхающей, скрипящей повозке, запряжённой отощавшим мулом. Она укутывалась в плотное серапе, которое много лет висело в кабинете у Джеральда, как трофей с Мексиканской войны. Дедушка Эрик привёз его из Мексики, как и многие другие трофеи, отнятые у индейцев, но никто не мог, даже вообразить, что когда-нибудь, мужской плащ-накидка, вновь окажется востребован.
Джастин с улыбкой наблюдал за тем, как сестра спрыгивает с повозки и разматывает поводья, обмотанные вокруг кисти и, проведя ласковой рукой, по ушам мула, направляется к нему. Он смотрит на нее и знает, что именно такого, сильного, непосредственного человека он и считал настоящим, нормальным человеком, каким и хотела его видеть, сама, нежная мать - природа, любезно зарождая на земле людей.
- Тебе уже лучше, Джей? – Спросила Меги, положив лёгкую ладонь на плечо брата. – Сердце не тревожит?
- Нет, - не без замешательства ответил Джастин, подставляя лицо порыву ветра, высушивая раздражение при мысли о своей болезни. - Сегодня нет. Что ты привезла? Снова рис? – Взглянув на серый мешок в повозке, спросил он.
Природа, наделила Джастина достаточным здравым смыслом, чтобы понимать - беря взаймы, каждый обязан расплачиваться, но денег у них не было, и купить что-то более существенное, чем рис, они не могли себе позволить, продержаться же на такой пище, было крайне сложно и, он не представлял что делать. Джастин постоянно прислушивался к своему состоянию, он ощущал своё тело с невероятной остротой и понимал, что голод подавил в нем, любую бодрость духа и, отнимая силы, вызывал временное расстройство всех его обычных навыков. Надежда, приобрела какой-то необычный смысл - словно мифическая горгона, на которую можно смотреть, разве что, долю секунды прежде, чем она уничтожит тебя за дерзость. Его семья нуждалась в нем, но он ничего не мог им дать, потому что, даже не представлял, как работать, не знал, как добывать еду – единственное, что он умел, осталось на фронте.
