Джастин не может подступить к нему ближе, не находит в себе смелости дотронуться до серой руки, он только слушает, как весь мир грохочет вновь, и с содроганием чувствует, что его кости плавятся, как воск под прицелом этих чужих глаз. Однако костры жизни его отца прогорели дотла, и Джастину кажется, что он бродит по выжженной, усеянной пеплом сгоревших надежд, пустыне. Он понимает, в чем дело, но на этот раз не говорит первым и, наконец-то, ощутив, как кровь, наполняет силой его ослабевавшие ноги, делает еще несколько шагов по скрипящему полу и направляется к двери.
“Мне нужно на воздух”.
- Джастин, остановись! - Женевьев подбегает к нему и дотрагивается до плеча, и этот миг его раздражению нет предела. Он пытается представить, что она, оригинальный образ, продукт свободной исковерканной фантазии, в высшей степени эфемерный и символичный, но эта, вполне реальная особа, упрямо сжимает пальцы на плече, не отпуская его. – Джеральд не в себе, он пьян.
- О, нет, он все прекрасно понимает. – Шипит Джастин, оглядываясь на сгорбленную фигуру в кресле и сбрасывая с себя тонкую руку. - Его грызёт не алкоголь, да, папа? – Он сам не понимает, чего ожидает от этого разговора, больше походящего на монолог, ведь его оппонент, как резину, тянет время, словно бы притихшие часы, с минуты на минуту, должны пробить ту бесконечность, что отведена, самому большому горю в его душе. - Скажи, что не мне ты посвятил свои бессонные ночи и не меня ожидал с фронта, заливая страх и горе дешёвым пойлом, не ради меня держался все это время. – Прошептал Джастин, и его мир, ныне изжёванный в прах, грозит обрушиться на него, ужасной болью, с которой он не сможет соперничать, глядя в серые глаза отца, ведь не ему отведено там место. - Скажи мне в лицо! – Закричал, неожиданно для себя, но этот порыв резко разорвал шлейф молчаливого слабоумия, повисшего над головой его отца. Джеральд пронзительно посмотрел на сына, сотрясающегося от страдания и ярости, и тот снова прорычал:
- Говори!
- Джастин, перестань, что ты несёшь? – Донохью смотрела на него испуганно, как на разрастающийся по комнате огонь, и в то же время недоверчиво, как на галлюцинацию, объятую скрежещущей и рычащей злостью. – Вам обоим стоит отдохнуть…
- Уйди от меня! – Джастин делает несколько резких движений и отшатывается от невесты, будто бы ее руки способны обжечь его сильнее, чем адское пламя пережитой войны или отцовского равнодушия.
Только одни руки способны дотрагиваться до его тела, резать незримые нити его страхов и недугов, покрывать зияющие раны металлом северной нежности, но таким зыбким и переменчивым, как ветер, принося медленное, мучительное истощение его душе. - Убирайся вон, иначе я за себя не отвечаю!
“Не прикасайся ко мне”.
Ему отвратительна не испуганно сжавшаяся девушка, а ее руки – такие ласковые, словно она собирается убаюкивать ребенка, и Джастин знает, что она, неведомым способом, пронесла с собой любовь, которой он не достоин. Понимает, что не он должен быть предметом любви и преклонения этой молодой, красивой англичанки, которая, не уплыла домой, оставшись в чужой стране, со своими надеждами и мечтами. Джастин смотрел на нее затравлено, сгорая от стыда, но кроме этого, не было ничего - прочувствованного, выстраданного, выплаканного, исторгнутого из души, ничего, что шло бы от его сердца к ее сердцу, только от нее к нему. Она не тот человек, кто, разделил бы его скорбь, принял его порок - таким для него стал Александр Эллингтон, и между прошлым и настоящим пролегла река их общей крови. Нужно быть все время пьяным, или безумным, чтобы пережить одну войну и выжить на другой со всей ее системой пыток и градациями отношений. Женщине, тем более, такой изысканно-манерной, как Женевьев Донохью, нечего делать на войне, за которой кроется черствость, варварская жестокость и угнетающий страх.
Джастин смотрел на Женевьев и не мог заставить себя извиниться, словно бы дьявол заткнул ему рот и в этот миг раздался грубый, хриплый голос Джеральда, который вынудил молодых людей посмотреть на него:
- Ты сам все сказал, зачем зря сотрясать стены.
Серые глаза, навыкате, как у сумасшедшего, выступающая вперёд нижняя челюсть выбита, скорее всего, в драке, речь невнятная, но контуры и рубежи пьяной обиды и ненависти ощутимы слишком явно, чтобы остаться непонятыми. Женевьев, больше не препятствует, понимая, что разговор отца и сына – то противостояние, в которое ей не следует ввязываться.
- Почему? – Джастин чувствует под лопатками деревянную стену и туманно радуется, ее наличию за спиной, иначе, вряд ли он, устоял бы на ногах. - Чем я провинился перед тобой, чем заслужил это презрение?
Слова жгут горло и Джастин умолкает. Даже у английского языка есть свои пределы, и сам Шекспир не смог бы воплотить смысл и значение всего, что было не высказано, найти неизмеримо малую частицу той силы, какая, в одно мгновение, могла бы выплеснуться из души Джастина. Очевидно, что тут был бессилен любой из существующих языков.
