- Больше нечего. – Устало сказала Меган, окинув двор долгим спокойным взглядом. - Поезд из Галвестона не пришёл, говорят, что янки взорвали его, но это пока неизвестно наверняка. Есть вероятность, что он прибудет завтра.
Если бы Джастина, в тот момент спросили, то он бы, несомненно, ответил, что какое-либо беспокойство ему не свойственно; и вот, как раз, накатило и оно - внезапное, бурное, неприятное. От слишком яркого осознания своего унижения, от того - насколько скверно жить так, точнее выживать, но, что и невозможно сейчас иначе, и что, уже нет ни выхода, ни сил - ему стало мерзко, однако офицер постарался взять себя в руки.
Две сферы, мерцающие перед ним, были всего лишь глазами сестры, но Джастину показалось, что это - некая материя, что пришла к нему из потустороннего мира, как прорицание и он, вдруг заявил с неожиданной уверенностью:
- Через несколько дней я начну приводить плантацию в порядок. Мне понадобится твоя помощь, Меги.
Ему надоело отлёживаться в кровати, жевать пресный рис, разминать затёкшие ноги, ограничивая свои действия десятью-пятнадцатью шагами по маленькой комнате, вместо того, чтобы работать в поле и кормить свою семью. Если бы, мятежное неповиновение собственного тела, могло сломить его дух, то это произошло бы еще в Вайдеронге, но осилив такой путь, он не мог просто лечь и проститься с жизнью, уповая на иные силы, способные поддержать его родных. Никто, кроме него, не мог справиться с этой задачей и на жалких останках своей плантации, Джастин принялся возводить Вавилонскую башню. За всякую, неудавшуюся или впустую растраченную минуту, должна даваться другая, и ещё, и ещё, и так без конца, без надежды — пока человек не увидит света и не решит жить, ведомый этим светом, бросив, впустую потраченные минуты под ноги своей слабости. Духовная борьба, столь же мучительна и жестока, как и реальный бой, и Джастин верил, что справится с ней, как и с теми, десятками войн в его душе, предшествующими этой.
*
Соседи с плантаций, те, кто не успел сбежать в Старый свет, пока янки не перекрыли порты и гавани, осваивали профессии плотников, торговцев, землепашцев. Рабы, ещё год назад подняли мятеж и направились на Север, к городу-освободителю, с той же простотой покинув прежнюю жизнь, с которой обычно принимали её.
Беззаботные прежде люди, населяющие этот, отмеченный поистине спартанской суровостью жизненных условий край, теперь были озлобленны, скрытны, скупы. Джастин, даже не пытался найти общий язык с соседями, учитывая, что большинство, находящихся рядом домов были заброшены, и ближе чем в полумиле от них, не было ни души; а оставшиеся плантации оказались населены, совершенно незнакомыми ему людьми, от которых помощи ждать не приходилось. Слишком далеко они находились, поэтому объединить хозяйство с кем-то из соседей, было невозможно. Не оставалось ни малейших иллюзий, в отношении соотечественников, и спасать семью предстояло в одиночку.
Для Техаса наступило время тягчайшей нищеты: в каждом доме жарко топились чугунные печки, набитые углём, отравляя воздух в запертых комнатах – Остин дышал паром, как живое создание, жалобно вопрошающее у бескрайней вселенной, куда девалась его молодость: сладостная, героическая, небывалая. Куда пропали зелёные холмы, золотые поля и голубые облака? Остин повержен, и хотя война ещё длится, но где-то далеко - на северном побережье. Новости не доходят до Техаса, который пребывает на смертном одре, издалека наблюдая, отрешёнными глазами, за тем, как революционеры, превратились в диссидентов, которые насилием и огнём приносят конец послушанию и смирению, наивным надеждам и молитвам старцев.
Джастин, пребывая в глубоком забытьи, блуждал в беспросветном мраке, и в голове его стоял вечный шум, который даже работа не могла заглушить. Он не усаживался поудобнее на развалинах, а пытался из обломков составить нечто целое, грандиозное. От него, веяло обречённостью так, что всякому становилась ясна полная тщетность его бегства от мира. Джастин всегда скрывался, если же не от себя самого, так от, полностью обезумевшего отца, который сводил с ума и его, дух которого пресытился алкоголем, умирая среди его зверски убитых грёз. Джеральд продолжал пить, ибо в полном отчаянии он уже признал свою неспособность к общению, и примирения не состоялось, даже, когда сын, первым пришёл к отцу, чтобы поговорить. Джастин, с раздражением и болью, видел перед собой человека с болезненной остротой, ощущающего собственную несвободу, с беспомощной тревогой думающего о пропитании для жены, дочери, невестки и внучки, вяло сетующего, что уйма времени, уходит на работу, которая не имеет постоянного дохода. Противоречивые элементы его непростой натуры, сыграли с ним злую шутку, ведь при всей своей низости, плантатор продолжал мнить о себе нечто, так как инстинкт подсказывал ему, что когда-то он был создан для лучшей участи.
