Он шел быстро - странной, прямой, но уверенной походкой, пока не оказался прямо перед мостом Рочембо, перекрытым, еще со времен войны с индейцами. На противоположном берегу, когда-то находилось крупное индейское поселение, с жителями которого, колонисты активно сражались, очищая тогда еще дикие территории. Широкая мостовая улица была перегорожена высокой, уродливой баррикадой, сооруженной из бревенчатых клеток, заполненных мешками с песком; как брошенные, ребенком на столе, кубики. Эти балки и ящики, лежащие на земле, неподвижные, будто скованные холодом и сном, напоминали о другой войне – жестокой и не менее глупой. Джастин стоял у громадной пологой арки моста, тяжелым изгибом повисшей над водой, свесившись через парапет, глядя на темно-зеленую гладь, которая сверкала на солнце чешуей мелкой ряби, и жадно вдыхал всей грудью теплый, томный, сладковатый запах зацветшей воды, висевший над рекой. Он стоял задумчивый и опьяненный, уже чувствуя, как законы нового бытия, этой иллюзии свободы, заставляют трепетать каждый фибр его тела безумной жаждой движения и слова, того, чего не хватало ему всё это время. Синеватые облака медленно и как-то нехотя проползали на горизонте, вот рванул теплый ветер, донося лоснящиеся брызги до его лица, и он резко отошел от парапета. Джастин чувствовал себя внезапно созревшим: он знал борьбу, знал страдание и видел смерть, но тем глубже, тем кошмарнее показался ему спокойный и выдержанный мир в сравнении с теми ужасами, застывшими в его голове, как слова непроизнесенного проклятия. Вовек не погаснуть вулкану его негодования, в котором клокочут чудовищные видения бессонных ночей.
Этот послевоенный мир был умиротворен, как старая колыбель, пустующая в темной комнате – глухая к словам людей и мокрая, от пролитых слез матерей. Где-то далеко, бескрайний океан просыпался, шевеля свои ласковые волны, окутывая мягким, бархатным туманом, таинственные острова, где яркими точками светились горящие костры аборигенов, которые грели и манили своей, легко постижимой, тайной. Где-то, царила жизнь нетронутая войной, не истлевшая под слоем сомнений и смерти, но тут, вместо лазурных вод океана была лишь зелень реки, а вместо костров загадочных племен - огни города. Джастин, с поразительной ясностью ощутил, что для него нет места не только в этом городе, или штате, а и в целой стране. Ему дико захотелось бежать, в холодные, или, напротив, удушающе жаркие страны, в надежде обрести потерянное время, но все что у него было - нелепый шрам на лице, да запах стоячей воды - таков итог его усилий. Он коротко посмотрел назад, на Красную улицу, а затем, полный бурлящей уверенности, ринулся к баррикадам, преграждающим путь на ту сторону моста. Ему уже очень давно надоело копаться в старых газетах, в поисках заголовков о неуловимом Александре Эллингтоне, исчезнувшем с лица Земли, словно бы, его никогда и не существовало.
Он больше не мог выносить пустые дни без него, извиваясь на кровати в безумной тоске, когда, едва просыпаясь, он видит, как развеиваются ночные объятия, как вместе с ними исчезают грезы, а руки его сжимали призрак… Пустоту. Стена врожденной слепоты рухнула разом, как только он коснулся деревянной балки, подтянувшись и встав на ящик. В траве, на берегу, стрекотали цикады, которые, стремительно взлетая, ударяются о раскинувшиеся ветви ив, а Джастин лез вверх, через завалы камней и досок, быстро, насколько хватало сил и звуки берега угасали, как выдох, на последней черте выплеска, оставляя прелый запах взболтанных речных водорослей. Забыв о всякой осторожности, Джастин, едва не свалился с шестнадцатифутовой высоты на каменную мостовую, чертыхнулся, ловя равновесие на шатающейся, подгнившей доске, но успел ухватиться за выступающую над баррикадой ветку миндаля. Он лез и не думал над тем, что взбрело ему в голову и толкнуло на это странное приключение, он знал только одно: Красная улица, что продолжалась по ту сторону моста, вела в лес и, насколько Калверли помнил по карте, прямиком к соленому озеру Бойбишул, а оттуда, всего в пяти, или семи километрах находился Вайдеронг, куда его тянуло с неубывающим нетерпением. Он мог бы и дальше замыкаться в хитиновый панцирь своей неуверенности и жалости к себе, но желание увидеть, дотронуться до Алекса, убедиться, что он в порядке и хотя бы на минуту ощутить зеленый свет на своей коже, оставленный его глубокими пронзительными глазами, было превыше всякой слабости.
Безумная жажда жизни, жарким огнем прошла в его жилах, и он открыл глаза, такой же могучий, такой же радостный и готовый на все.
