- О чем он кричал тебе, Крис? – Спросила Женевьев, присаживаясь на кровать супруга и мягким сдержанным, чопорным движением погладила того по голове, но Джастин раздраженно буркнул, чтобы его оставили в покое – все, до единого.
- Боюсь, мой друг сильно приложился головой, не думаю, что сказанное им имеет какой-то смысл. - Ответил Кристофер, легко заставив присутствующих проглотить эту ложь, и хотя подобные вещи были для него более чем привычными, лицо его стало хмурым и задумчивым, а в голове, видимо, до сих пор стояли обвинения Джастина, но виду, что эти слова зацепили его – Крис не подал.
Как только все удалились из комнаты, Джастин, бережно придерживая рукой голову, словно старое пугало, опасаясь, что она отвалиться и покатится по полу, сел на кровати. Без резких движений, Джастин натянул первые попавшиеся вещи и открыл окно, вспоминая то утро в Вайдеронге, когда он рисковал гораздо больше, вылезая из окна и пытаясь предать записку на идущий в Луизиану поезд. Тогда его планам не суждено было сбыться, потому что отряд Гейта подорвал поезд и лишил его брата шансов на спасение, но сейчас Джастин не намерен был ждать и надеяться на лучшее. Собственное здоровье уже давно не заботило его, так, как душа, рвалась в бандитский район, чтобы на какое-то время забыться рядом с Алексом. Джастин не знал, сможет ли он осилить такой путь в состоянии близком к обмороку, но ноги уже сами стали на карниз, и привычные движения, спустили его на твердую землю.
28. Яго — центральный персонаж трагедии У. Шекспира «Отелло» (1604), поручик на службе у Отелло: коварный, вероломный интриган, завистник, ревнивец, разрушение — то единственное, на что он способен.
*
29 мая 1866
Крис почти не разговаривал с Джастином, только насторожено приглядываясь; часто Калверли ловил на себе его пристальный взгляд в те моменты, когда, по мнению Гейта, он был слишком занят, чтобы заметить это, выжидающее наблюдение. Последний побег из дома через окно, в состоянии слишком шатком, закончился для Джастина коротким обмороком где-то неподалеку от переулка Ланникрофт, не более чем в ста футах от дома Гейта. К его безумному счастью, в этот день нес дежурство Джим, который направлялся по одноименной улице и, волей случая, свернул в живописный переулок, сокращая путь, где и увидел худую мужскую фигуру, без сил прислонившуюся к ограде какого-то дома. Он сопроводил незадачливого беглеца обратно домой, выслушивая короткие возгласы протеста и отмахиваясь от неосознанных метаний, рывков на каждом шагу, словно в порыве очередного бегства. Джастин взял с друга слово офицера, что тот ничего не скажет об этом Кристоферу, на что Джим с раздражением ответил ему, нервно почесывая короткую бороду:
- Да какой ты к чертям офицер?! Неразумный щенок, которому сдохнуть захотелось.
- Не ты ли убеждал меня в обратном? – ухмыльнулся Джастин, стирая холодный липкий пот со лба и, опасливо пошатнувшись, хватаясь за калитку. – Я говорил тебе, что у меня не так много сил… я нещадно расточаю себя.
У него горела голова, язык заплетался как у пьяного, и хотелось содрать с лица, с шеи, со всего тела черную паутину, опутывающую его сетью стыда и воспоминаний о той мерзкой, отвратительной ночи с Кристофером. Всех ночей и дней проведенных с ним.
- Ай, да хрен с тобой, упертый болван! – махнул на того рукой Джим, приоткрывая незапертую калитку и помогая Джастину зайти во двор. – Что стряслось на этот раз?
Калверли признался Джиму, что ушибся головой и даже назвал истинную причину – падение с лестницы, утаив, разумеется, некоторые причастные к этому событию моменты.
Как только Джастину стало лучше, он начал выходил на улицу под предлогом прогулки с племянницей и Крис не осмеливался отказать ему в этой маленькой прихоти, однако, контролировал каждый шаг своего пленника с террасы.
Крис не выносил детей; они нервировали его, если только не вели себя исключительно смирно, однако, эта черта не была присуща Хлое. Как для большинства из тех, кто много говорит о поведении, для Гейта хорошо вести себя - значило не попадаться на глаза и не путаться под ногами. Он совершенно не понимал поглощенности Джастина племянницей, их ежедневных прогулок, его титанического старания занимать, развлекать, наставлять ее, терпения, с которым Джастин выслушивал ее дурацкие вопросы, относился к ее неумеренным требованиям. Он, естественно, не представлял, какую радость дарила она Джастину в ответ, и как легко ей удавалось скрасить его угрюмое заключение в четырех стенах. Было очевидно, но он, может быть, не желал замечать того, что она была его единственной отрадой.
