По большей же части, Джастин хранил упорное молчание, прекрасно понимая, что всякая медаль имеет две стороны, и если он начинал разговор, то пытался подвести под дискуссию более твердое обоснование и дети, были более чем весомой причиной для того, чтобы посвятить сегодняшний вечер их будущему. Джастин знал, что Хлоя неподвластна влиянию его жены, которая откровенно недолюбливала девочку по каким-то своим тайным причинам, но это при условии, что жена находилась здесь, в Вашингтоне. С ее слов, Калверли уже давно уяснил, что нужно быть начеку, ведь в скором времени Хлоя могла оказаться на корабле, плывущем в Лондон. Джастин не смог бы противостоять ее напору на племянницу, будь та в Старом свете, где ей вскоре, грозила бы настоящая каторга, называемая европейскими нормами воспитания. Джастин прекрасно знал, что такое плен и рабство, поэтому он не мог позволить, чтобы его ребенка так нещадно мучили, только для того, чтобы вырастить из той покорного раба, какими привыкла видеть людей вокруг себя Женевьев.
Пока два яростно звенящих голоса, сцепившись в нешуточной драке, проникали в каждую щель, в каждый уголок дома, сотрясая стекла, Гейт тихо сидел на диване, не обращая на супругов внимания, пока наверху не послышались шаги проснувшейся Шерри. Крис быстро глянул на часы, с удивлением сообщив Джастину и Женевьев, что уже начало одиннадцатого ночи и им пора замолчать.
– От людей вроде Джастина ничего не добьешься, милая, – говорил он Женевьев, мягко уводя ту наверх, в ее комнату, - У него мозги работают совсем не так, как у тебя или у меня. Он мыслит иначе, у него нет чувства меры, и он с презрением относится к благоразумию и здравому смыслу. Но я понимаю его замыслы, эта задачка мне по силам, так что позволь, я попробую поговорить с ним. Только завтра, милая Женевьев, завтра. Мы все устали.
И Джастин, молча наблюдавший за тем, как Крис отправляет его разгневанную супругу спать, готов был признать, что тот был совершенно прав. Он всегда был прекрасным арбитром, при нем, то, что могло кончиться взрывом ярости, кончалось слезами и тупым недоумением со стороны Женевьев, хотя совершенно противоположно его слова действовали на самого Джастина. Часто, когда Джастин молился, чтобы он, наконец, выдохся и оставил его в покое, отправившись к себе, спать, Джастин чувствовал, что Гейт желает совершенно другого, не давая ему вздохнуть полной грудью, даже в своей комнате. Поговорить или объясниться с Джастином, Женевьев могла только в присутствии Криса. Наедине, они, или вцеплялись друг другу в глотку, или казнили молчанием, а Крису часто удавалось перевести, эти яростные и не имевшие конца схватки, случающиеся с удручающей регулярностью, в другую плоскость; он помогал им, по крайней мере, на мгновение, абстрагироваться от суждений, рассмотреть их беспристрастно и под разными углами, освободиться от крайностей, хотя сам он никак не мог пойти по той же тропе, на которую каждый раз направлял их. Джастин несколько раз пытался вызвать Кристофера на разговор об их непростых отношениях и каждый раз, все заканчивалось грандиозным провалом, после чего Джастин сбегал к Алексу, в поисках утешения и покоя, после очередной встряски, каждый раз, думая: не следит ли за ним параноидный сожитель.
Сколько бы Джастин не шипел на него, сквозь судорожно сжатые челюсти, глотая слёзы и зализывая по утрам раны от жестких рук, владеющих его телом ночью - Калверли не мог возненавидеть Кристофера в полной мере, все еще возвращаясь к прошлому, изредка ловя на себе давно забытый взгляд серых глаз, так мягко и любяще провожающих его по комнате. Как только Джастин ощущал на себе эти мягкие невесомые прикосновения, ему становилось страшно тоскливо, от осознания того, что стоит ему повернуться и встретиться с взглядом Гейта один на один - как волшебство вернувшейся, дружеской любви исчезнет без следа и опущенная голова Криса снова тихо и жестко произнесет:
“Проваливай к себе, не маячь перед глазами”.
Джастин знал, что его существование в доме Гейта с каждым днем становится все тяжелее, знал, принимаясь утром за работу, что все, что делал Кристофер: любое его дело, любое его слово, любая вещь, к которой он прикасается – часть невидимой ядовитой паутины, которая стискивает медленно, но верно, выдавливает из него жизнь.
Без всякого усилия со стороны Джастина эта комедия разрасталась и с каждым днем, становилась всё глупее, и Джастину приходилось, лишь, согласовывать свой ритм с ритмом диктатора, у которого он был в рабстве. Возвращаясь домой, после своих коротких прогулок, Калверли, первым делом, приходилось подавлять волну гнева, отвращения и ненависти, которые неизменно пробуждало в нем это ежедневное представление, устроенное узурпатором. Гейт вынуждал его, еще при жизни, играть роль приведения.
