Калверли непонимающе нахмурился, его сердце застучало, ужас, точно холод, все тело охватывает и Джастин испугался как бы его сердечная болезнь, вновь не пробудилась в столь неподходящий момент. Все что писали о скорой очистке города от бандитов, подрывающих экономику столицы, - оказалось сущей правдой без преувеличения.
- Я иду к главарям Рощи. И пока я не вернусь, чтобы все оставались в доме! Шон, бери с собой еще пять человек и отправляйся к берегу, созывай наших. – Скомандовал Александр, взяв с медного блюда в лапах медведя, два своих роскошных клинка и пристегнув ножны к поясу.
Роберт дернул Джастина за рукав, и они быстро последовали за Алексом, выйдя из жужжащего, словно дикий улей, дома.
Возле арки, объединяющей главные улицы, стояли мулы, нагруженные всякой провизией, кое-где стояли запряженные волами повозки с мебелью и домашней утварью – целомудренными и незамысловатыми принадлежностями земного бытия. Многие горожане, не причастные к мятежникам за которыми началась охота властей, решительно были настроены бежать из этой части города на время вооруженного восстания, забирая с собой самые необходимые вещи. Джастин и Роберт короткими шагами преодолевали поток испуганных перебежчиков, следуя за Алексом. От природы гибкий и сильный, Эллингтон стремительно двигался среди повозок и людей с необъяснимой ловкостью, как будто был одарен инстинктом acinonyx (34), так же ловко маневрируя между плотными рядами.
- Алекс знает. – Точно самому себе, скорбно бурча под нос, заметил Роберт, нервно скрестив руки на груди. - Он знает почему в Старом городе беспорядки и кто за этим стоит. Знает, знает, сука… да молчит. Ждет, мразь, пока нас всех перебьют, как животных.
Эллингтон быстро подошел к стойлу, где какой-то мальчишка куском кожи чистил лошадиную сбрую, при виде Алекса он вскочил на ноги и приветственно кивнул, сразу скрывшись из виду в дверях рядом стоящего здания.
- Закрой пасть, Роберт, иначе я тебе врежу, как следует. Хватит разводить панику, люди и так на взводе, без тебя тошно. – Рыкнул на того Александр, не оглядываясь. – Садись на свою лошадь и помалкивай. – Он достал из внутреннего кармана куртки пузырек со своими лекарствами и быстро проглотил две белые капсулы.
Алекс, тонны за тоннами принимал пилюли, порошки и микстуры; по ночам ему не давали уснуть разного рода мысли и чтобы усыпить свой бдительный разум, Алекс принимал опийную камфорную настойку. Несколько раз в день к нему приходила ноющая головная боль, сопровождающаяся резью в глазах, судорогами в конечностях, с чем он постоянно боролся лауданумом, в комбинации с валерианой, зернами гвоздики, макового молока и шафрана. Он соблюдал свою норму, принимая не более 25 унций лаудана за раз, и после каждого приема своих лекарств, чувственное начало брало над всеми его пороками верх. Алекс часто говорил, что ощущает наплыв благостных мыслей, рождаемых опиумом, и Джастин видел, что это вовсе не похоже на лихорадочный приступ или бред. Его измененное сознание скорее, являлось возвращением к здоровому и естественному состоянию его сердца, как если бы сердце это было полностью свободно от поселившихся в нем боли и раздражения, что ведут постоянную борьбу с изначальным устремлением к добру, к блаженной радости. Но Джастин вместе с ним чувствовал, словно бы сам только что сбросил тяжкое ярмо, и, получив заработанное спокойствие рядом с веселым и безмятежным Алексом, мог позволить себе роскошь веселья и свободы. Опий действовал на него более благотворно, например Алекс испытывал душевный подъем, жизненная сила возвращалась к нему, всякое душевное волненье замирало, прекращалась лихорадочная внутренняя борьба, наступало желанное затишье всех чувств: время, когда тайные горести покидали сердце, приходила пора умиротворенности и отдохновения от прежних человеческих бед. Джастин видел, как рождаются в Алексе надежды, вопреки предчувствиям скорой неизбежной борьбы, наблюдал течение его мыслей, неутомимое, как бег облаков, стремительный, но ровный. Джастин ощущал спокойствие, происходящее не от вялости, а, напротив - от бурного столкновения непримиримых душевных начал - вечной жажды движения и вечного стремления к покою.
- Я давно бы уже сделался ипохондрическим меланхоликом, если бы не эти средства. – Говорил ему Алекс, всякий раз, когда Джастин интересовался о его самочувствии после принятия его remedium (35). - Сейчас, однако, когда жизнерадостность вернулась ко мне, я устремился всей душою к уединенной и размеренной жизни и как только мы с тобой покинем Америку, я выброшу все рецепты к чертям.
Джастин видел, что опиум не заставлял его искать одиночества, и тем более тот не погружался в бездействие и апатию, что, как успел определить Джастин, было так свойственно его прежним лекарствам, которые выписывал ему Тиммонз.
В те моменты, когда Джастин находился рядом с ним и мог наблюдать за проявлением его слабой психики, он часто вспоминал Эдгара Тиммонза. Эллингтон продолжал следовать его методам лечения, имея простое желание освободиться от боли и обрести ясность ума.
