Слабенький огонек лампы не достигал темных углов комнаты и растекался в нескольких футах от Джастина желтоватыми струйками, словно луч звезды сквозь туман. Как ни бледен был огонек, он пронизывал мрак и придавал теням расплывчатые жуткие формы, неясные очертания, которых, дорисовывал страхи, с которыми пробудилось сонное сознание Джастина. Очнулся он — через тысячелетие, казалось ему, от острой боли в сдавленном горле, за которой последовало ощущение удушья и резкий кашель. Теплый ковер у камина, запах свежезаваренного чая, гардины, ниспадающие на пол широкими складками, неистовствующая за окнами тьма, опустившаяся на улицы Вашингтона, разрывающий тишину лай Роужа где-то неподалеку, полумесяц изнуренной луны, застывший высоко в облачном небе; все это смешалось для Джастина в потоке затуманенных видений, до него лишь дошло понимание того, что уже наступил глубокий вечер, в то время как он был без чувств, с самого раннего утра. Он лежал на кровати в собственной комнате, но не узнавал свое логово, оно было словно, лишь декорацией к омерзительной сцене, сожженной его поколебавшейся памятью.
Он едва не раскололся надвое от усталости и тупой ноющей боли в теле, с трудом поднявшись на ноги. В его голове пылали мысли, крутящиеся — как в лихорадочном танце, в самом средоточье конца. По пятам за ним следовало ощущение надвигающейся гибели — краха всех надежд, но ум его, несмотря на невыносимую боль в голове, был как никогда ясен, мысли кристально чисты. Ему так не терпелось выплеснуть их наружу, что, кажется, Джастин обгонял их во тьме, быстро выбегая в коридор, пытаясь совладать со своим опустошенным телом, в моменты, когда ноги подкашивались. Он двигался в темноте, вялый, обессиленный, переломившись в пояснице, согнутый усталостью и болью.
Его снедает несказанный страх, прошибает холодный нездоровый пот, по всему телу разливается парализующая истома, во рту поднимается невероятная сухость. Эти пылающие страшным жаром мысли, сводили его с ума, внушали дикий страх за Алекса, словно бы он читал книгу, ужасный некролог о прежней жизни, строки которой пишутся в предощущении вселенского конца. И разве имеет значение, наступит он сегодня или спустя три сотни лет, ведь Джастин боялся увидеть этот конец времен без Алекса. Он знал, что Александру грозит опасность со стороны Гейта и Джастин понимал, что он не может ждать исхода этой войны, сидя с больной головой, заточенный в четырех стенах этого серого дома. Его раздражали собственные повторы старых ошибок и топтание на месте, им управляло нетерпеливое стремление прибегнуть к любым, без изъятий, средствам и способам прийти на помощь Алексу и, наконец, дать отпор старому другу и злейшему врагу. В сердцевине его озарений лежит нечто еще более божественное, нежели его христианский бог, нечто еще более необъятное, чем любовь, что-то еще более всеобъемлющее, нежели ненависть.
Пальцы ощупывали затылок, чувствуя, как болезненно вздымается пульсацией место удара и кровь, жарким потоком, приливает к ране. Головная боль сводила его с ума, сбивала с пути, Джастин, то и дело, натыкался на разные вещи, не в состоянии выровнять шаг: кресла, стулья, столики с выгнутыми ножками и ручками, напольные вазы с цветами, как по мановению волшебной палочки, внезапно оказывались у него на пути. Он шел на ощупь, словно слепой, хотя по всему дому слуги зажгли лампы, но свет их мерк, на фоне темных пятен, застилающих глаза. Вытащив из тумбочки револьвер, который ему отдал Джим, Джастин, дрожащими руками сунул его за пояс. Он едва удерживал равновесие, ясно понимая, что очередной удар по многострадальному черепу, вскоре, проявит себя воплощением идеальной болезни, как естественное продолжение и логический результат его травм, которая, если не доконает его, то подорвет и без того шаткое здоровье. Он едва не рассмеялся, прикинув, сколько ударов по голове он получил на фронте, в плену, и после войны, но судорога челюсти отдалась в черепе вспышками режущего света. Калверли пошатнулся, тихо, но смачно выругался, осторожно прикоснувшись пальцами к векам, под которыми, словно были вставлены металлические спицы, точно иглы какой-то чудовищно неумелой акупунктуры.
Тяжёлыми, неуверенными шагами, приблизившись к входной двери, Джастин натянул пальто и скользнул в сыроватый, вечерний сумрак. Он стремительно направился на задний двор, к конюшне, пошатываясь и потирая потемневшие болезненные синяки от удавки на своей шее, хрипло кашляя и прилагая немало усилий, чтобы удержаться на ногах и не упасть.
