— Да ты, видно, не в своем уме, солдат? — Повышая голос, поинтересовался Джастин, проследив за его жестом и упрямо сделав шаг по направлению к нему. — Отойди, немедленно. Тебе приказывает старший лейтенант кавалерии Джастин Калверли.
Не считая того, что в свои двадцать три года, Джастин был ветераном Гражданской войны и в его полномочия, не входило командование кавалерийскими частями федеральных армий и конной артиллерии — он имел частичное право, за счет своего военного прошлого и должности конгрессмена, только на организацию и управление сухопутными силами. Джастину разрешалось управлять некоторыми частями спешенной кавалерии, но лишь в том случае, если в стране объявлялось военное положение, и Джастин прекрасно знал об этом, но он легко мог воспользоваться преимуществами своего офицерского чина и в подобном случае, ведь ничего другого ему не оставалось.
— Сэр, лейтенант, у нас приказ не пропускать никого. — Встрял в разговор другой солдат, отдав офицеру честь и озвучив приказ главного командования:
— Никто не должен проходить по этому мосту.
— Никто — это ты, солдат. А я старший офицер и мой приказ ты будешь выполнять. В сторону! — Прорычал Калверли, ринувшись вперед, мимо, невольно расступившихся патрульных, ступая на мостовую и быстро, насколько позволяли силы, направляясь к Старому городу, слыша впереди выстрелы и крики, видя языки пламени и чистейшее уничтожение.
Логичнее — подождать и не высовываться в Старый город, не соваться в самое пекло. Разумнее — подождать и запастись верой в то, что Алекс жив и ему удастся выбраться. Впереди маячила маленькая индивидуальная камера пыток, в которой был заточен Алекс, а Джастина, между тем, пробирает озноб — пробирает от сознания, что срок пребывания Алекса на земле иссякает так быстро, с каждой секундой его собственного промедления и Калверли, превозмогая боль в теле, срывается на бег. В его голове царил хаос, постичь логику которого — задача непосильная.
Уже приблизившись к Коровьему Лугу, Джастин увидел отрытые ямы-окопы и другие укрытия, хотя грунт был очень мягкий и стенки окопов осыпались, солдат в синих мундирах это не особо отвлекало от перестрелки с местными жителями, сидящими за баррикадой на Красной улице, в ста футах от них. Солдаты были похожи на стаю хищников, которые терпеливо дожидались, пока их жертвы сами выберутся из норы.
В памяти Джастина были такие моменты на войне, которые заставляют действовать незамедлительно, несмотря на кажущуюся нелепость действий. В данном случае никакого времени для организации толкового боя не оставалось — бандиты были загнаны в ловушку, и отступать им было некуда, но каждый из них отказывался капитулировать. У Джастина явно проявился, до этого момента практически безучастный, военный инстинкт. Зная по себе, что солдат, не единожды побывавший в бою, может точно рассчитать момент выстрела, определить «твоя или не твоя» это пуля и оценить до метра, место удара снаряда, Джастин понимал, что у него есть большое преимущество и шанс проскользнуть мимо перестрелки. Воспоминания о войне вспыхивали в его памяти; в его жизни эти минуты запомнились презрением к себе и страхом, он ежедневно старался заставить себя не вспоминать о них, но именно поэтому, они и не покидали его голову. Ему почти беспрепятственно удалось прошмыгнуть вглубь старых районов, следуя по извилистым и узким улочкам, избежав участи быть ошибочно принятым за бандита или солдата, попав под перекрестный огонь. Сквозь поднявшуюся пыль, он видел тела убитых, раненные пытались отползти с огневой позиции за баррикады. Джастин, пригибаясь, и глядя на клубящийся дым, который захлестнул его, точно призрачный поток, прикрывая голову руками, спешно уносился вглубь старых переулков, желая вовремя добраться до перекрестка улиц Рочестр-кэмптон и дома номер шесть.
— Алекс! — забыв напрочь о том, что здесь это имя никому неизвестно, кричал Джастин, ворвавшись в распахнутые настежь двери шестого дома. — Алекс, где ты?!
Голос Джастина пронизывали истеричные нотки дикого страха, он едва держался на ногах, с трудом справляясь с болью в разбитой голове.
Не теряя надежды, он оглядывался, медленно ворочая слезящимися глазами, но с самой первой секунды он был внутренне отравлен давно знакомым запахом горелой плоти, убежденный во враждебности сожженных занавесок и наглом равнодушии настенных часов, которые стрекотали во весь голос, словно заглушая его крики. Старое и безжалостно разбитое зеркало на четырехугольных ножках, накренилось, наискось перегораживая один из углов комнаты, осколки хрустели под его ногами, словно рыдая и бранясь на злобный день. Большинство столов и стульев были опрокинуты, покосившиеся полки одиноко поскрипывали, стекло битых бутылок тускло поблескивало на полу, там же валялись разбитые баночки чернил, черное содержимое которых, растеклось по комнате маленькими лужицами.
«Его нет здесь».
