— Я не верю тебе. Это ложь! — Гармония мира и без того чуждая Джастину — рушилась внутри него.
Бессильный что-либо изменить, овладеть творящими силами жизни, он терялся среди своих суматошных мыслей, скованный и растерянный, понимая, что усилия его, оказались тщетными, ибо поздно затыкать пробоины, когда судно идет ко дну.
— Алекс мертв. Я сам видел его смерть. Я был рядом с ним в тот момент… — Покачал головой Роберт, покосившись на Шона, в поиске поддержи, и тот тихо, но без всякого сожаления, уточнил:
— Мы все видели его смерть. Это правда. После смерти главаря, Тайпанов не стало — половину перестреляли, другая часть сбежала сюда, забрать вещи, еду. — Шон оглядел своих людей, темнота сгущалась над ними все плотнее, фонари были скорбно погашены и вряд ли в эту ночь, в Старой части Вашингтона, будет гореть хоть один из них. — Мы в кольце окружения. Как во всякой войне, после разгрома, каждый должен думать о себе, чтобы не попасть за решетку, и в действие вступает правило любого бандита — спасайся, кто и как может. Так что, через несколько минут мы отступаем в лес. И тебе, я советую убираться отсюда поскорее.
Джастин слушал его слова, но не слышал их, для него они превратились в тошнотворно-бесплотную волну звуков. Устремив стеклянные глаза в самую темную точку улицы, где сгустились мрачные тени, в том углу, где с самого начала было всего темнее, он чувствовал, как постепенно из глаз его потекли редкие слезы, падая мелкими осколками в этот сгустившийся мрак. Время и пространство прекратили свое существование, вкус крови из прокушенной губы бледнеет на языке, глаза затягивает темной и непроницаемой пеленой. Он знал, что если это правда, то ему уже никогда не прикоснуться к живому теплу, никогда не узнать утешения. Безжизненные и холодные, свинцово-серого цвета руки и в лице ни кровинки — но те же черты, те же блестящие глаза и шрам на лице, и такой же, возникла внутри него эта ужасная боль, как страшный спутник одержимого — без движения и без звука, обретая устрашающую видимость бытия.
— Этого не может быть… все должно быть иначе. — Бормотал оцепеневший Джастин, не в силах пошевелиться, охваченный ужасом и изумлением и в ушах его, снова и снова отдавались, точно угасающее вдалеке эхо, слова: «Алекс мертв».
— Я не верю в это! Нет! — Он знает, что издал какой-то звук, знает, что сознание, окутанное ужасом услышанного, возвращается, потому, что ему опять становится хуже. Собственные слова кажутся осмысленными, не больше, чем мерзкий, раздражающий скрежет по металлу, накаляющий нервы.
Одной рукою он прикрыл глаза, другую прижал к груди, будто хочет унять надрывное биение сердца — тяжкая тоска и горечь гнетет его, оно переполнено и не может излиться.
— Джастин, он был и мне другом, я понимаю, что ты испытываешь сейчас, но… — Попытался разбить стену его тихого помешательства Роберт, получив резкий отпор в виде отчаянного рваного крика, пронесшегося над темной улицей, как вопль воплотившейся ненависти:
— Понимаешь?! Да неужели? Где он, Роберт, где его… тело? — подняв бескровную руку, точно совершая какое-то страшное заклятие, спросил его Джастин.
Он смотрел на мир резко с кардинально измененным мировоззрением, словно одержимый призрак жизни, холодно, пристально и грозно. Голова его кружилась, в ушах стоял тихий, но противный, не прекращающийся звон, в глазах периодически темнело одновременно с тем, как подгибались его ноги, и все суставы опять сдавливало жуткой ноющей болью. С каждой секундой жизненные силы медленно перетекали из его изнуренного тела в безразличную тьму.
— На скорбь у нас нет времени! — С кротким выражением возразил Роберт, и Шон за его спиной согласно кивнул. — Мы уходим сейчас.
— Отвечай мне! — Закричал Джастин, схватив того за плечи и встряхнув так, что Роберт тихо вскрикнул от боли в кровоточащей руке.
Этот крик был как спонтанный взлет ввысь и наружу из потаенных глубин его раненого существа, где грань между разумом и безумием стерлась до неразличимости. Роберт, видя, в сверкающих глазах напротив злобу, боль, решимость, в которой нет ни капли здравомыслия, подавленно ответил:
— На Бульваре двенадцатой авеню. Там тела всех погибших сегодня, но Джастин, не надо, не ходи туда, тебе лучше не видеть этого… — Не слушая его больше, Джастин резко развернулся и зашагал к названной улице, не вполне понимая, как именно туда добраться через перекрытые районы, но его неутолимая решимость, бесконечное неверие в правдивость услышанного — гнали его вперед без всяких сомнений. — Постой! Да выслушай же ты меня! — Кинулся за ним взволнованный Роберт, участливо вглядываясь в угрюмое, хмурое, фанатичное лицо Джастина, покрытое мелкой россыпью пота.
