В его несчастье было виновато не человеческое существо, а самая сущность жизни. Он должен был винить не одержимого Кристофера и не ненависть, которая пожирала его изнутри и порождала желание мести, а любовь, к которой, все его существо стремилось с непобедимой силой. Любовь была наивысшей из всех земных горестей, и он был связан с нею, может быть, до самой смерти. Любовь подтолкнула каждого из них на преступление: против себя, своей страны и народа, против морали, долга, чести. Они с Кристофером были разъединены, хоть когда-то давно — душой были едины, и потребовалось, чтобы смерть забрала одного из них. Жертва принесена и свершилась мрачная драма: бездыханно лежит один, мертвый, а второй — живой, начинает легче дышать.
Из горла Джастина вырвался странный звук, нечто среднее между подавляемым рыданием и рычанием. Он уже чувствовал, как знакомые черные крылья безнадежности бьются в опасной близости от его головы. Он сжал обеими руками револьвер, глядя в зияющее чернотой дуло, словно ожидая найти в этой маленькой пустоте ответы. Черное отверстие, казалось, грозило еще более жестокой и неминуемой смертью в наказание за его жизнь. Невидимые винты врезаются в мышцы, эфемерный металл царапает по кости — он едва держится на ногах, полностью раздавленный событиями этих суток. Мир его стал безжизненным и плоским, а люди в нем — марионетками на неумело размалеванной сцене. Картины, которые он создавал, тускнели прямо на глазах, как цветник после заморозка. Теперь он не знал, что делать; пальцы отчаянно отказывались подчиняться больному позыву мозга, который рассудительно настаивал на том, чтобы спустить курок и выпустить еще одну пулю, в свою голову, и лишить себя всей накопившейся боли.
Он замер, услышав посторонний звук: чьи-то торопливые, отдаленные шаги, явно свидетельствовали о том, что выстрел был услышан.
Устремив пронзительный взгляд на дверь, он внимательно прислушивался к глухим и неопределенным звукам, которые долетали из коридора, точнее, он полагал, с лестницы, если искалеченный старой контузией слух, не подводил его. Охваченный острым чувством ужаса, невыносимого, от понимания того, что в коридоре уже отчетливо слышатся голоса матери и слуг, он быстро скинул с себя окровавленную куртку, попутно вытирая об испачканную ткань остатки крови на руках, стирая кровь со щек, лба и револьвера. До этого, поглощенный попыткой спасти себя и отомстить за смерть Александра, он не так остро ощущал боль в голове, но как только первоначальный шок слегка поутих, он понял, что перепуган насмерть, и зубы у него стучали, как кастаньеты. Он, чертов идиот, полагал, что теперь, завершив свою месть, сможет вдоволь насладиться собственной никчемностью и упиться жалостью к себе так спокойно, в столь страшащем его одиночестве?
«Разумеется, — лихорадочно думал Джастин, отшвыривая испорченную куртку за диван, и хватая с вешалки черный, длинный вельветовый халат Кристофера, плотно закутавшись в него. Он поморщился как от спазма, почувствовав от ткани, запах знакомого тела. — Мать и прислугу разбудил выстрел. И как, я, черт возьми, объясню им причину его смерти? Ну, и что теперь делать с этим?..»
Джастин старался вывести себя из жалкого состояния, охватившего его так неожиданно, вспоминая, что кабинет Гейта закрывается на ключ, имевшийся только в одном экземпляре, потому что не раз до этого, он был пленником этой комнаты, запертым наедине со своим позором и ненавистью. Ключ нашелся в верхнем ящике письменного стола и Джастин заторможено покрутил его в руках, поглощенный болью, не осознавая всей остроты сложившийся ситуации, пока голоса за дверью не стали настолько близкими, что было возможно различить слова. Калверли вздрогнул, выныривая из мысленного вакуума, пытаясь трезвыми рассуждениями утешить нервную ажитацию, охватившую его после убийства, такого близкого и одновременно, такого далекого для него человека.
Он плотнее запахивает халат, потом еще раз проводит дрожащими пальцами по лицу, чтобы стереть остатки крови, и быстро, нетвердо пошатываясь, выходит в коридор, тихо прикрыв дверь и закрывая ее на ключ. Он видит неясные очертания людей, силуэты приближаются к нему, приобретая видимые границы, и он узнает свою встревоженную мать, заспанными глазами следящую за его судорожными попытками спрятать ключ в карман халата. Рядом с ней стоял мрачный слуга Кристофера — Дилан, с которым у Джастина с самого первого дня знакомства, возникла обоюдная неприязнь и сейчас, стоя за спиной хозяйки, он с подозрением смотрел на Джастина и у того, возникло ощущение, что этот липкий тип осведомлен обо всем происходящем в доме. Казалось, даже сейчас, он точно знает, что случилось и что скрыто за запертой дверью.
— Джастин, что тут произошло? — хрипло спросила Шерри, поправляя подол своей сорочки, выглядывающей из-под легкой накидки. — Кто стрелял? Мы слышали крики.
