— Гейт… он заплатил капралу, чтобы тот, по-тихому, избавился от меня. — С особенной осторожностью ответил капитан Эллингтон, оглянувшись на бандитов за его спиной, но никому из этих обреченных людей не было до него никакого дела. — Щенку не больше двадцати, он простой деревенский парень, поэтому, я легко перекупил его. Я заплатил ему огромные деньги за помощь в инсценировке собственной смерти — столько в армии не получить и за несколько лет. Со стороны могло показаться, что он, действительно, перерезал мне горло, но порез был поверхностный, не глубокий. Это и требовалось. В довершение всего, я сказал капралу, чтобы он отнес Гейту одну вещь, что полностью убедило бы его в моей смерти. — Рука капитана скользнула в безвольном порыве к прямой тонкой линии, вдоль ключицы, все еще сочащейся кровью и Джим увидел как на пальце его руки, сквозь слой грязи, проглядывается светлая полоска, по всей видимости, от кольца. — Мне пришлось разыграть это чудовищное представление, иначе я действительно уже был бы мертв. — Он стоял, тяжело опираясь на решетку, говорил быстро и рвано, с придыханием, из его горла вырывался свистящий шепот, когда наклонившись, он порывисто дотронулся нервно подрагивающими пальцами до синего мундира Джима, заставив того слегка отпрянуть от этого прикосновения:
— Я прошу вашей помощи. Свяжитесь с Джастином, передайте ему, что я здесь. Пусть меня вытащит отсюда, умоляю вас…
— Мистер Эллингтон, я никогда не питал к вам особой симпатии, скорее даже наоборот. — Джим поправил свой мундир, чувствуя, как от одного легкого, практически невесомого прикосновения этих пальцев, ощутимо жжет через плотную ткань, казалось само нутро, но он быстро встряхнулся, переставая накручивать себя. — Вы разрушили жизнь этого молодого человека, искалечили его душу, а теперь просите, чтобы я оказал вам такую услугу, рискуя своей жизнью, ради спасения вашей? Вы не заслуживаете той боли, которую он перенес из-за вас, капитан. Вы, явно не в своем уме, если полагаете, что я подпущу вас к Джастину еще, хотя бы раз.
Это была чистая правда, ведь Джим питал глубокое презрение к этому извергу, который выжег его страну, убил тысячи его соотечественников и разбил сердце его доброго друга. Своими дьявольскими эскападами и жестокостью, этот человек вгонял в дрожь, даже, самых прожженных негодяев, и Джим, пребывая в твердой уверенности, что сейчас увидит в нем какие-то зловещие признаки сумасшествия, пронзительно вглядывался в усталое лицо, выискивая ту необузданную ярость и недуг гордыни, которые прославили безумного северного офицера, в свое время. Джим всегда полагал, что Эллингтон — свирепый демон с горящей серой вместо внутренностей и огнем вместо крови, сотворенный злыми силами на мучение людям. Человеческие законы всё еще грозили этому зверю скорым возмездием; Джим считал, что это единственный способ избавиться от такой напасти, как Александр Эллингтон. Джим слышал от некоторых офицеров, что тот был поражен страшной мозговой болезнью и многие говорили, что капитан неоднократно проходил лечение, но безрезультатно. Александр был хитрым, двуличным, жестоко любопытным, с опустошенной душой, привыкшим обращать — благодаря привычке к анализу и беспощадной иронии — самые горячие, самые непосредственные душевные порывы людей в ясные и холодные выкладки. Он любил смотреть на всякое человеческое существо, как на объект психологической спекуляции, кусок безвольного мяса. Бивер был уверен, что Эллингтон не способен на любовь, на великодушный поступок, на самоотречение, на жертву, являясь погрязшим во лжи, гадливым, сластолюбивым, циничным, подлым.
Он так же читал газеты, где говорилось, что Эллингтон — предатель Союза, но это ничего не меняло, ведь он сам видел, находясь у Вашингтона, как изворотлив и хитер этот безжалостный человек, как ловко он манипулировал, ради того, чтобы вдосталь нахлебаться южной крови, чего бы это ни стоило.
