Раздутые, узловатые вены бешено запульсировали на бледной шее, когда Эллингтон обессиленно застонал, внезапно пошатнувшись, глаза странно остекленели, словно, после только что перенесенного удара. Он снова вцепился в решетку, будто пытаясь таким образом сохранить равновесие, удержать себя у последней грани бытия. Драные кружева соскользнули, и Джим разглядел, что на левой кисти имелись два кольцевых рубца, как будто оставленные веревками или одной веревкой, но обвитой вокруг руки несколько раз. На его лице лежало выражение глубокой сосредоточенности, точно его точила какая-то больная, навязчивая идея. Со смирением мученика он опустил голову, приветствуя неизбежность собственной смерти и у Джима, в один короткий миг, закружилась голова, когда он почувствовал всю глубину его боли — точно такой же, что мучила Джастина, и это оказалось вне границ его разумения. Джим был совершенно обескуражен этим пронзительным сходством и на миг все гневные слова, застряли в горле, не находя себе выхода. Эллингтон выглядел так, словно заблудился в погибельной трясине мрачных, сочащихся ядом мыслей, слишком ужасной, чтобы смог он найти торную, извилистую тропу сквозь дебри своего сознания.
С тяжелым дыханием, из его тела постоянно прорывается некий, тревожный трепет — дрожь, пронизывающая его движения и речь, неспокойная возбужденность, взволнованность. Облик жестокого полководца и бездушного человека медленно утекал прочь, оставляя перед его глазами ослабленного, изнуренного мужчину, который молил о помощи. Он действительно выглядел иначе, чем прежде; страх цепко держит его своими острыми когтями, и от самого невинного звука, взгляд Эллингтона вперяется в пустоту, а лоб покрывается потом, но решимость все еще не покинула его.
Звук его голоса, глубокий и дрожащий не укладывающийся ни в одну из известных Джиму классификаций, разбил его отупленное раздумье:
— Вы правы, несомненно. Он понял, что получил окончательный ответ, горестно сжал губы и совсем тихо произнес:
— Но раз уж мне и впрямь суждено сегодня умереть здесь, я, все же, осмелюсь попросить вас о более выполнимой просьбе.
— Я слушаю, капитан Эллингтон. — Распрямившись, Джим стоял, недвижим, не отводя глаз от пола, не в силах признаться себе, что пронзительные, утомленные, зеленые глаза северянина, прожигают его насквозь, словно два раскаленных клинка, въедающихся в плоть. Теперь он чувствовал, что не сможет вынести горечи этой встречи, не забудет этот взгляд, даже через десяток лет.
— Присматривайте за ним. — Раздался леденящий душу голос капитана, который прозвучал убийственно спокойно, ровно и, в то же время, с такой сердечной мягкостью, что Джим растерянно охнул. Звук этот пронесся глухо, невнятно, усиливая томную грусть света, убаюкивая дремлющий спертый воздух темницы.
Ранее, он и не подозревал, что Эллингтон был гораздо более чувствителен, чем представлялся всем окружающим, что тот способен на иные чувства, кроме ярости и насмешки.
В этот момент, Бивер подумал, что печаль, мужественно изгнанная из его речей, приютилась в его глазах, где застыла истина — стоящий так близко к смерти, Александр Эллингтон, продолжал думать только о жизни, причем, не о своей. Он, удалившись от жизни, начал созерцать ее, как картину, лишенную реальности, с застывшей непроницаемой маской на лице, очевидно, горячо сожалея о недоступных ему моментах в мертвом будущем и упущенных мгновениях ушедшего прошлого, когда у него еще была возможность, что-либо изменить. Алекс чувствовал себя сильным и свободным, несмотря на преграждающие путь прутья решетки, которые он словно бы не замечал больше. Он казался гордым и умиротворенным от осознания, что его собственная жизнь представляла для него меньшую ценность, чем жизнь Джастина. Джим видел это по его глазам, слышал в его голосе, понимая, что Эллингтон, будучи человеком, заблудшим в жестоком исступлении неутоленных желаний, сейчас, мрачно и обреченно избавлялся от всех иллюзий.
Джим, широко открытыми глазами с любопытством и ужасом уставился в зеленую бездну страданий, но воспаленные, усталые глаза все так же спокойно глядели на Бивера, и их выражение было таким разумным и понимающим, что Джим содрогнулся от этого взгляда и сдавленно кивнул.
— Да. Конечно. — Выдавил он, тяжело сглотнув вязкий цепкий паралич, стиснувший его язык.
Дождавшись ответа, капитан Эллингтон, рассеяно кивнув, медленно вернулся на свое место среди заключенных, сев и сразу же, словно бы, уменьшился в размере, сжавшись, прижав к телу ноги и обхватив их руками. Теперь Джим смотрел на потерянного человека, чьи страдания звенели тонкими гранями острых камней, падая и раскатываясь по всей тюрьме. Эллингтон больше не был властелином собственной жизни, и через час его ожидала мрачная и извилистая дорога, пройдя по которой, в полном одиночестве, он будет обречен, дожидаться избавления.
