Рутенберг кивнул и прошёл по трапу на борт судна. С меланхолией и грустью он стоял на палубе и смотрел на белые обрывы высокого берега. Когда матросы отдали швартовы и паром медленно отошёл от причала, он посмотрел в сторону сопровождавших его полицейских. Только теперь, убедившись в исполнении приказа, они покинули место возле трапа и направились к автомобилю.
В Париже моросил мелкий холодный дождь, когда он спустился на перрон вокзала и вышел в город. На улице он остановил такси и поехал в гостиницу. В городе шла спокойная мирная жизнь. Война была где-то далеко за Верденом, и её дыхание не достигало его прекрасных дворцов и привыкших к трудностям военного времени людей. Он вошёл в вестибюль отеля «Metropole» и, получив ключи, поднялся в номер. Раздевшись и приняв тёплый душ, он лёг на постель. Усталость навалилась на него невесомым грузом, и он мгновенно провалился в чёрную бездну сна.
Пинхас проснулся, когда было совсем темно, и в окне брезжил неяркий свет уличного фонаря. Сильные спазмы голода сразу подняли его с постели. Он оделся и вышел на улицу. Ресторан находился совсем рядом от гостиницы. Он заказал излюбленные им блюда французской кухни и с аппетитом поел. Потом вернулся в номер, сел на стул за маленьким круглым столом и начал писать.
«Дорогой Борис.
Ездил в Лондон. В Folkstone меня арестовали по распоряжению центральной лондонской полиции, посадили в клоповник и на следующее утро ближайшим пароходом отправили обратно во Францию. С трудом добился, чтоб не извещали об этом французскую полицию. Иначе меня выслали бы и из Франции…».
Он не сдерживал эмоций и выразил всё, что думал о происшедшем. Он потребовал ответить ему на свои вопросы, не переходя ту невидимую грань, за которой уже видится вражда. Дописав письмо, он почувствовал облегчение. Великобритания, державшая его в напряжении все эти дни, наконец, отпустила. Он в Париже, городе, где живут его любимые дети и Савинков, которого уже простил.
Минуло уже полгода, как Рутенберг из Милана перебрался в Геную. С началом Великой войны заказов стало меньше. Основанный по его инициативе в Милане комитет «Pro causa ebraica» с большим энтузиазмом занимался решением еврейского вопроса, и Пинхасу не нужно было подталкивать и контролировать его работу. Отделения комитета открылись и в других городах Италии, и с их лидерами у него были хорошие деловые связи.
Рахель любила Геную, у неё там были подруги и её любимый мужчина. Она просила Пинхаса вернуться туда, и он уступил её мягкому женскому давлению. Была ещё одна весомая причина: в генуэзском порту открывалась выставка морских принадлежностей. Рутенбергу было что предложить. Ещё в Милане ему пришла в голову идея водомёта. Он разработал чертежи гидроустановки и договорился с мастерской, которая изготавливала узлы проектируемых его компанией систем орошения. Она взялась за его изготовление, а он принялся за патентование. Прибыв домой из Парижа, Пинхас поспешил туда, чтобы разобраться с возникшими проблемами. Успешно испытав устройство в порту, он поставил его на выставке. У представителей судоходных компаний его изобретение вызвало большой интерес. Он получил высшую награду, а одна компания подписала с ним договор о продаже водомёта за двести тысяч франков, которые обязалась платить по частям, и согласилась также выплачивать тридцать процентов от прибыли. Полученные первые десять тысяч франков оказались бы ему как нельзя кстати. Но деньги нужны были и для общественной деятельности, и он внёс их в основанный комитетом фонд.
Его недавняя поездка в Рим с целью получить разрешение правительства на зону, где могут собираться еврейские волонтёры, свои плоды пока не принесла. Два года назад Италия одержала победу в нелёгкой для неё Итало-турецкой войне и разрушений и жертв на своей территории не желала. В начале августа 1914 года парламент проголосовал за нейтралитет. Поэтому ожидать поддержки со стороны властей его идеи еврейского военного формирования, которое должно было влиться в британскую армию, не приходилось. У нетерпеливого Рутенберга, привыкшего действовать быстро и безотлагательно, это вызывало неудовольствие. Но он понимал, что, несмотря на благожелательное отношение к евреям, итальянское руководство не могло действовать иначе.
В конце декабря ему позвонил Марко Болафио, знаменитый писатель, президент комитета «Pro causa ebraica».
— Пинхас, привет. Поздравляю Вас. Я слышал, Вы преуспеваете не только на общественном поприще. В газете пишут, что Ваше изобретение произвело фурор.
— Спасибо, Марко. Я же должен как-то зарабатывать и содержать детей? У меня их трое.
— Но полученные деньги всё же перевели в наш фонд.
— Верно, Марко.
— Пинхас, Вы давно предлагали провести конференцию. Сейчас, когда все дома, мы хотим её организовать. Вы не примете участие в подготовке?
— Конечно. Но всё же основная нагрузка придётся на миланцев.
— Договорились, Пинхас. Будьте здоровы.
