И с началом войны первой его мыслью было ехать в Россию и защищать ее с оружием в руках. Но позднее узнал о массовом выселении евреев из прифронтовой полосы, облавах и погромах, об отношении к ним, как к внутреннему врагу и предателям. Значит, сделал он вывод, правительственная политика национального угнетения осталась неизменной. Вопреки реальным фактам, едва ли не весь еврейский народ был объявлен «пятой колонной». И это тогда, когда полмиллиона солдат русской армии иудейского вероисповедования гибли на полях войны. На самом деле, писал Рутенберг, немецкими шпионами были люди из русской аристократической среды, занимавшие высокие должности в армии и правительстве. Происходящее в России подтверждало его мысль, что евреи должны покинуть эту враждебную им страну и эмигрировать в Палестину.
Вывод, к которому пришёл Рутенберг, заключался в том, что, если еврейский народ хочет действительного решения своей участи, он должен объединиться и потребовать у мирового сообщества равных прав и свобод со всеми остальными народами в странах рассеяния и добиться возвращения «национального дома» в Эрец-Исраэль.
Он написал на первом листе название «Национальное возрождение еврейского народа», поставил дату «12 июня 1915 года, Генуя», и с облегчением вздохнул. «Теперь многим будет понятно, что я хочу сказать в статье, — с удовлетворением подумал он. — Именно возрождение и путь, по которому нужно идти».
23 мая 1915 года Италия, присоединившись к Антанте, объявила войну Австро-Венгрии. Но Рутенберг уже сознавал, что все возможности создать здесь военный лагерь Еврейского легиона исчерпаны. Пришло время собрать пожитки и покинуть город у прекрасного голубого моря, который он полюбил. Его ждала Америка, с ней теперь были связаны все его надежды и помыслы.
Пароход, рассекая докатывавшие сюда из океана волны, уверенно входил в нью-йоркскую гавань. Большинство пассажиров высыпали на палубы, чтобы увидеть уже появившуюся впереди статую Свободы. Для многих из них она была символом надежды на лучшую жизнь в Новом Свете — так называли европейцы открытую Христофором Колумбом в конце пятнадцатого века Америку. Пинхас и Рахель тоже вышли из двухместной каюты и приблизились к ограждению. Конец июня даже в холодном Атлантическом океане был вполне сносен, а здесь, вблизи материка, берег дышал теплом, и жаркое утреннее солнце заставляло прятаться под навес верхней палубы. Пароход стал понемногу сбавлять ход и, наконец, затормозил. Пинхас услышал шорох якорных цепей, движимых тяжёлыми якорями. Иммигрантов, приплывших в третьем классе, потом высаживали на острове Эллис. Пинхас и Рахель, пассажиры второго класса, вскоре прошли оформление документов, собеседование с инспектором иммиграционной службы и осмотр врача. Рутенберг почувствовал удар о борт подошедшего парома. С чемоданами и саквояжами они спустились по шатким помосткам на него, постепенно заполнявшегося людьми. Уже стоя на палубе движущегося в гавани судна, он мог рассмотреть получше громаду обитой медными листами статуи «Свободы», отчего она, атакуемая солёными ветрами и дождями, покрылась окисью и приобрела зелёно-голубой цвет. Он вспомнил, что видел в Париже на маленьком островке недалеко от Эйфелевой башни такую же небольшую статую знаменитого французского скульптора Бартольди. Он взглянул на сестру, восхищённо смотревшую на неё.
— Знаешь, Пинхас, о чём я подумала? — произнесла она.
— О чём? Этот колосс может внушить всякие мысли, — философски завершил он.
— Чтобы эта великая дама никогда не обманула прибывающих сюда с надеждой на лучшую жизнь и свободу.
— Не всё, Рахель, от неё зависит.
Его внимание переключилось на островок Эллис, на котором возвышалось недавно построенное из красного кирпича добротное здание, принимающее и фильтрующее иммигрантов из Европы и России. Паром уверенно приближался к южной оконечности Манхеттена и Рутенберг уже мог рассмотреть громады зданий, столпившихся на нём, словно желающих увидеть странных маленьких существ, охваченных непонятной им страстью преодолеть океан и ступить на эту землю. Паром пришвартовался к пирсу, и пассажиры медленно потянулись к сходням. В Бэттери-парке возле пристаней было оживлённо и многолюдно. Прибывших встречали друзья и родственники и люди, оглашающие толпу предложениями о сдаче жилья в наём. Рутенберг перед отплытием решил не извещать своих знакомых и устраиваться в Нью-Йорке самостоятельно.
Поэтому он сразу же направился к группе людей, держащих в руках дощечки с прикреплёнными к ним объявлениями. Ему приглянулся аккуратно одетый усатый мужчина средних лет.
— Я вижу, ты сдаёшь квартиру? — обратился к нему Пинхас на своём несовершенном английском.
— Да, на Нижнем Ист-Сайде. Две комнаты и гостиная. Мой хозяин разбогател и переезжает с женой в другой район. Я вижу, вы серьёзные люди. Очень советую.
— Ну, Рахель, что подсказывает тебе твоя женская интуиция? — спросил Пинхас сестру.
— Мне он внушает доверие, на афериста не похож, — ответила она.
— Как тебя зовут?
— Уильям.
