— Я всё равно являюсь корреспондентом газеты в Европе. Так я займусь Лондоном и Парижем. Я не вижу другой возможности.
— Ну что ж, тогда я отправляюсь в Америку, — произнёс Рутенберг. — Во Франции и Англии я достаточно поработал.
— Рад, что мы договорились, Пинхас. У меня тут припасена бутылка хорошего вина. Предлагаю выпить за наш союз.
На столе появились два стакана, горсть фиников и печенье. Зеэв умело раскупорил бутылку и разлил красное вино по стаканам. Потом посмотрел на Рутенберга, блеснув стёклами очков. Его дружелюбие и интеллект импонировали и вызывали у Пинхаса симпатию и доверие. Он сознавал, что сделал правильный шаг, договорившись о встрече и придя к согласию с этим человеком, горевшим той же страстью спасения их преследуемого народа. Они выпили вина и закусили необильной снедью.
— Когда отправимся в Рим? — спросил повеселевший Рутенберг.
— Завтра утром. Поезд отходит в девять, — ответил Жаботинский. — А пока мне нужно закончить и отправить в Москву корреспонденцию о еврейском отряде. Сегодня ведь добавилось много сенсационного материала. Я начал писать её ещё в Александрии.
— Интересно будет почитать, — произнёс Рутенберг.
Он пожал Зеэву руку и пошёл устраиваться в гостиницу на одну ночь. Вечером они снова встретились в ресторане на террасе, овеваемой свежим морским бризом.
Уже месяца два, как Рутенберг приступил к важному для него труду. Он страстно желал высказаться по вопросам, ставшим здесь, в охваченной войной Европе, смыслом его существования. Он писал о своём духовном переломе на русском, потому что хотел обратиться именно к русским евреям, к которым принадлежал сам. Это была и исповедь вернувшегося к своим корням еврея, и призыв к его многочисленным соплеменникам. Он вспомнил, как ему, юноше из украинского местечка, пришлось преодолевать «процентную норму», чтобы получить высшее образование и право на жительство вне черты оседлости. «И вот, окунувшись в жизнь большого города, оторванный от отчего дома, — писал он, — я обнаружил внутреннюю потребность, которая росла и ширилась во мне с детства, там, в еврейском гетто, — потребность протеста и борьбы против угнетения. И тогда я пополнил лагерь русских революционеров и служил ему верой и правдой». С детства чувствовал он несправедливость по отношению к евреям, но, оказавшись в революционной среде, отдалился от зова страданий своего народа, и стал космополитом, русским интеллигентом, идеологом русского пролетариата, боровшимся за его свободу. На чужбине, задолго до войны, он старался понять, почему еврейский народ страдает так несправедливо и безысходно. Его стал преследовать неотвязный вопрос: отчего он, цивилизованный человек, имеющий определенное представление о жизненных ценностях, стыдится своего еврейского происхождения и всячески старается скрыть его от не евреев? И почему так поступает множество евреев, людей, обладающих высоким чувством собственного достоинства и самоуважения? Каким образом поселяются в душах гоев юдофобские чувства? И почему это юдофобство в той или иной форме существует не только в России, где многих евреев преследуют, угнетают, лишают элементарных человеческих прав, но и в других странах, в которых евреи составляют ничтожно малую горстку населения и где они узаконены в правах с остальными гражданами? И всё это при том, что заслуги их перед человеческой цивилизацией так многочисленны и так разительны, что они, казалось бы, заслужили в семье народов иную судьбу. А что произойдёт, думал Рутенберг, когда Россия станет свободной, и евреи получат равноправие? И пришёл к выводу, что нелюбовь и расовая антипатия к ним останется и органический антисемитизм либералов только усилится, поскольку вырастет их патриотизм и гордость за свою культуру и историю. Поэтому, пришёл он к выводу, евреям придётся выбирать — или пасть жертвой ненависти других народов, или создать для себя самостоятельное национальное государство в Эрец-Исраэль.
«Я люблю Россию, землю, где я родился, — писал Рутенберг. — Люблю как за те малые радости, так и за те многочисленные страдания, что испытал в ней. За все то, что она дала мне, за все, что вдохнула в меня. Я связан с ней всеми фибрами своей души. Она моя, и никто не способен вырвать из моего сердца это чувство. Я знаю, что огромное большинство евреев мыслит и чувствует, как я. Как и я, они любят свою родину, несмотря на то что она им не родная мать, а суровая мачеха».
