Он протянул Рахель листок картона, на котором был написан номер телефона и его имя.
Борохов и Клейман попрощались и ушли, оставив Рутенберга в невесёлом раздумье о его новом неожиданном положении, в котором оказался. Он вспомнил прочитанный в Генуе перед отъездом в Америку роман Оноре де Бальзака «Шагреневая кожа». Он вдруг осознал, что его история напоминает жизнь Рафаэля де Валентена, заключившего договор со стариком-антикваром, у которого приобрёл удивительный талисман. «Значит, Бальзак прав и исполнение моего страстного желания вернуть еврейскому народу Эрец-Исраэль, как и у героя романа, сокращает дни моей жизни? Так что же, отречься и жить в своё удовольствие? Нет, просто необходимо умерить активность, найти баланс между мечтами и реальностью и относиться ко всему спокойно, без надрыва. Сумею ли я, большой вопрос». Сердечные боли постепенно прекратились, прогулки на свежем воздухе вернули силы и уверенность в себе. Через два месяца Клейман после просушивания сказал Рутенбергу, что в принципе сейчас он здоров, но эта болезнь будет возвращаться к нему всю жизнь.
Увы, всё не так просто. Нетерпеливый характер не мог мириться с тем, что успешно начатая им и его коллегами работа, разваливается на глазах. Это вызывало досаду и раздражение, и ему оставалось только одно: писать и так убеждать людей в том, что казалось ему необходимым. В начале августа начал выходить еженедельник «Der yidisher kongres». Там печатались его товарищи по Бюро пропаганды: Житловский, Борохов, Бен-Гурион, Бен-Цви, Левин и Цукерман. В нём регулярно публиковались и его статьи. Принимая близко к сердцу принципиальные разногласия с американским еврейским истеблишментом, он написал:
«Еврейского народа как такового, еврейской нации, с ее собственными специфическими национальными страданиями и нуждами, они не признают. Евреи разных стран принадлежат к тем народам, среди которых они проживают, и общее между ними только еврейская религия, так же как католическая религия, является общей для католиков разных стран и народов. Евреи должны иметь „равные“ со всеми права. Но при этом быть „хорошими“ гражданами, ничем не отличаться от всех других сограждан, „не бросаться в глаза“. Еврейский национализм, сионизм противоречат „патриотизму“ и при этом „опасны“ для народа…»
Он видел неоднородность и огромную разницу в социальном и экономическом положении евреев и пытался примирить всех одной национальной идеей:
«Атеисты, ортодоксы, реформисты, социалисты, капиталисты — все в рамках Конгресса нашли свое еврейское место. Независимо от их противоположных социальных интересов. Так же, как и у других народов в их национальной жизни и стремлениях. Так же, как когда-то в нашей истории саддукеи и фарисеи, смертные враги между собой, тем не менее, были преданы еврейскому народу до последней капли крови. Пока национальная независимость и свобода евреев была в опасности».
Он с сожалением осознал, что его программа достижения политической независимости в Палестине у многих еврейских организаций не вызвала одобрения и поддержки. Они ограничивались борьбой за улучшение условий существования евреев в странах рассеяния и отвергали его идею участия в войне, настаивая на сохранении нейтралитета. Из людей, принадлежащих влиятельному американо-еврейскому истеблишменту, лишь один Луи Дембиц Брандайз, известный адвокат и общественный деятель, всецело разделял идею созыва Конгресса и находился в оппозиции к Американскому еврейскому комитету. Они
познакомились и подружились. Рутенберга покорили его обаяние и интеллект.
Только в Чикаго и Филадельфии, где Рутенбергу приходилось бывать чаще и оказывать влияние, сторонники Конгресса ещё не сдали свои позиции и продолжали свою деятельность. Увы, его недовольство достигнутыми результатами было велико и вызывало сожаление.
Рутенберг не мог смириться с психологией «непротивления» злу и идеологией пассивного ожидания. Он понимал, что они порождают у неевреев отталкивающие чувства нетерпимости и неприятия. Поэтому в одной из статей он написал:
«Как можно уважать народ, который позволяет безнаказанно, без какого-либо сопротивления себя преследовать, гнать, грабить, затравливать. Чьих женщин можно позорить на глазах у их собственных мужей. Народ, которому можно устраивать погромы, топтать его, как насекомых. А сейчас, когда мир залит реками героической крови, когда мир разделился на два лагеря, идущих стенка на стенку и сражающихся не на жизнь, а на смерть — кто хочет и может психологически считаться с народом, который так беспомощен, так дезорганизован, как мы, даже в такое страшное время?».
