Они не были друзьями, но после знакомства в Париже, где на мирной конференции Усышкин был в составе еврейской делегации, Пинхас испытывал к нему явную симпатию. И сейчас, стоя посреди кабинета и пожимая ему руку, он почувствовал, что его путь на Святую землю завершился.
— Я слышал о Вашем выступлении перед представителями великих держав-победителей на иврите, — вспомнил Рутенберг. — Больше так никто из членов нашей делегации не выступил.
— Я хотел этим подчеркнуть, Пинхас, что мы — нация, у которой есть богатая история и свой язык. Я всегда утверждал, что наш язык можно выучить. У меня вот нет каких-то особенных лингвистических способностей.
— В Италии я начал учить его, но далеко не продвинулся. Возможно, необходима соответствующая языковая среда.
— Несомненно, Пинхас, это помогает — произнёс Усышкин. — А ещё есть такая теория, что мы, евреи, язык не учим, а как бы вспоминаем.
— Я не психолог, но хочется верить, что так оно и есть, — подтвердил Рутенберг.
— Скорей всего, это вопрос наследственности, — сказал Менахем. Он вернулся на своё место у стола и жестом показал на стул напротив него. — Садись, поговорим. Я слышал о Вашем назначении специалистом трубного отдела.
— Да, Вейцман мне предложил такую работу, и я, конечно же, согласился.
— Мне прислали телеграмму, что Вы уже на пути в Эрец-Исраэль.
— О французской и итальянской визе в министерстве иностранных дел вовремя не позаботились, — сказал Пинхас. — Я не стал дожидаться её и проездных документов. Мне не терпелось как можно быстрее приступить к делу. Поэтому я поднялся на первый корабль, отплывающий в Палестину. Ведь английская виза у меня уже была.
— Я вижу, Вы, Пинхас, буквально с корабля на бал. Чемодан с Вами.
— Да. Только что спустился на землю. И сразу пошёл искать Вашу контору.
— Я, честно говоря, тоже здесь недавно. Как с материка перебрался сюда, получил назначение руководителя Сионистской комиссии. Здешние британские чины желают обосноваться в Иерусалиме. Думаю, и нам придётся это сделать. Ведь наша комиссия считается у них совещательным органом еврейского ишува. Где они, там должны быть и мы.
— Я, Менахем, родился в еврейской семье. Моим дедом по матери был кременчугский раввин Марголин. И мои родители могли только мечтать об Иерусалиме. В конце пасхального седера и на заключительной молитве Нейла в Йом Кипур[1], когда они пели «Бе шана ха-баа бе-Иерушалаим[2]», их лица светились, а на глазах появлялись слёзы умиленья.
— Мне, Пинхас, это хорошо знакомо. Ведь я отпрыск состоятельной хасидской семьи, — улыбнулся Усышкин. — Ну ладно, давай-ка выпьем чаю, отметим твой приезд.
Он вышел из кабинета и через несколько минут вернулся с подносом, на котором стояли две эмалированные кружки, фарфоровый чайник и блюдце с пахнущими ванилью кексами. Менахем разлил чай по кружкам, и Пинхас с удовольствием отхлебнул глоток.
— Когда хочешь приступить к работе? — спросил Усышкин.
— Надеюсь, завтра. Omnia mea mecum porto[3]. В прямом смысле, Менахем, — сказал Рутенберг и не без лукавства постучал указательным пальцем по стоящему возле стула саквояжу. Здесь все мои наброски по вопросу водных ресурсов страны.
— Хорошо, Пинхас. Тогда устраивайтесь в гостиницу. Она здесь недалеко. Её будем оплачивать мы. А утром приходите. Познакомлю Вас с начальником трубного отдела. И вот ещё, давай-ка перейдём на «ты». Ты меня уважаешь, я тебя уважаю. Остальное не важно.
— Согласен, Менахем. Спасибо. Я пошёл.
Они пожали друг другу руки, и Рутенберг вышел из кабинета.
Администратор гостиницы после оформления дал ему ключи от комнаты на втором этаже. В номере было прохладно: массивные внешние стены хранили ещё ночной воздух, проникающий в него через небольшое выходящее на какую-то улочку окно. Рутенберг осмотрелся. Простая деревянная кровать, покрытая простынёй и суконным одеялом, платяной шкаф с несколькими полками и вешалками на перекладине, один стул и столик у окна. Туалет и душевая находились в конце коридора, и ему подумалось, что, увы, это не Европа. Он поставил чемодан и саквояж в шкаф и спустился на улицу. Духан оказался в доме напротив. При виде его он испытал здоровое чувство голода. Пожилой добродушный араб предложил ему хумус с не растёртыми крупными зёрнами и оливковым маслом по краям, настрогал с вертела обжаренной шуармы и завернул её в лаваш. На маленькую тарелку положил груду шариков фалафеля. Еда пахла восточными пряностями и возбуждала аппетит. Он поел, выпил умело сваренный турецкий кофе и вернулся в гостиницу. Сытный вкусный обед и прогулка от порта к центру города его утомили. Он прилёг и мгновенно провалился в сон.
