Люська не знала, что Павел слышал её разговор с Пуховым. Он проснулся от стука в дверь, поскольку подсознательно понимал, что находится в чужой квартире у малознакомой, хотя и очень симпатичной, девушки. Услышанное вернуло его с голубых небес на грешную землю. Выругав себя за непозволительную слабость, он лёг на кровать и сделал вид, будто крепко спит. Вскоре вернулась и его рыженькая, устроилась рядом, вздыхала, похоже, плакала, но затем уснула.
Он выждал ещё с полчаса, убедился в том, что она крепко спит, и осторожно поднялся с кровати. Затем Павел быстро оделся, проверил на месте ли документы и деньги, поднял сумку и ушёл, осторожно захлопнув за собой дверь. Перед тем как уйти, он зашёл на кухню и нажал кнопку стопора на будильнике.
Ровно в четыре часа утра поезд унёс его к месту практики.
Люська проснулась как обычно в шесть часов. В окно сквозь редкую листву старого тополя пробивались лучи утреннего солнца. Она рывком поднялась на кровати. Рядом никого не было. Будильник почему-то не разбудил их в половине четвёртого. Павел ушёл, не попрощавшись, и только серьёзная причина могла заставить его поступить с ней таким образом. Набросив халат, она сидела на кухне, пытаясь понять, что послужило поводом для его внезапного ухода. Внимательно проанализировав события вчерашней ночи, Люська вскоре пришла к заключению, что причина может быть только одна: он каким-то образом слышал её разговор с Пуховым на лестничной площадке. Иначе просто быть не могло после того, как они так искренне любили друг друга. Да, конечно же, он слышал этот случайный разговор…
Странно, но эта мысль почему-то успокоила её. Она вырвала страничку из календаря, висящего на стене, записала имя, отчество и фамилию виновника своей короткой любви и поместила этот листок бумаги за обложку своего паспорта. Люська не думала о том, зачем она это делает. Это просто были механические движения человека, не пришедшего к определённому решению. Одно она знала точно, что не станет разыскивать Павла: ей нечего было сказать ему в своё оправдание. Да, собственно, и оправдываться-то ей было не в чем.
Прошло два месяца. Она по-прежнему работала со своими клиентами, была добра и приветлива с ними, но, видимо, что-то произошло с ней после той ночи, проведенной со случайным парнем, встреченным в кафетерии возле вокзала. Люська теперь точно знала, где расположено сердце: там постоянно находился горячий комочек, мешающий жить. Это заметил даже непробиваемый Пухов.
– Что с тобой, Рыженькая? – как-то спросил он её со свойственной ему прямотой, – ты последнее время сама на себя не похожа. Вроде бы ты и рядом, со мной, но в то же время нет тебя здесь. Может тебя обидел кто, так ты скажи. Эту тварь сегодня же порвут на британский флаг.
И Люська рассказала ему всё, как было, включая его неудачный визит той ночью. Пухов молча выслушал её, не перебивая, помолчал, а затем, глядя исподлобья, произнёс:
– Прости, не знал, что пришёл тогда так неудачно… Хочешь, я найду его и всё объясню?
Люська горько усмехнулась:
– И что же ты ему скажешь?
Пухов не нашёл, что ответить. Он лишь потёр затылок, а затем нехотя произнёс:
– Да, пожалуй, ты права: сказать ему что-то подходящее будет непросто.
– Ладно, Пушок, – сказала она, – забудь, пройдёт время, и я тоже забуду.
Забыть, однако, не получалось. Ко всему ещё добавилось какое-то странное недомогание. Она стала остро ощущать запахи, иногда накатывали приступы необъяснимой тошноты, ей постоянно хотелось чего-нибудь солёного. Если бы не заключение опытного гинеколога, вынесенное им год назад, Люська решила бы, что беременна. К тому же месячные, которые и до этого-то были крайне нерегулярными, прекратились вовсе. Это был плохой признак. Она подумала и нехотя пошла к гинекологу. Тот осмотрел её и, придав голосу торжественное звучание, произнёс:
– Радуйтесь, моя дорогая! Этого в вашем случае не должно было быть, но оно есть. Поздравляю, вы беременны.
Люська потеряла дар речи.
– Как? Михаил Иосифович, вы же говорили мне, что это невозможно?
– Да, говорил! Но я же и предупреждал вас о том, что женский организм непредсказуем. Я не знаю точно, но могу предположить, что ваш ребёнок это, милочка, результат большого чувства, большой, так сказать, любви. Настолько большой, что физический ваш недостаток не стал препятствием на пути к зачатию. И знайте, это большая удача в вашем случае. Повторно такое вряд ли сможет произойти…
Люська без тени улыбки слушала речь старого врача, взволнованно ходившего по комнате, затем резко прервала его монолог и спросила:
– Скажите, аборт возможен?
– Что вы, что вы говорите, милочка! Вы не понимаете, о чём идёт речь. Прошу вас, хорошо подумайте, прежде чем решиться на такой шаг. Об этом вы можете впоследствии жалеть всю вашу жизнь.
– Михаил Иосифович, я ещё раз спрашиваю вас: аборт, в принципе, возможен?
Пожалуй, впервые услышав столь жёсткие нотки в голосе своей постоянной пациентки, которой он втайне симпатизировал, гинеколог снял, тщательно протёр очки, затем снова надел их:
