— Сестрица Анни, когда ты опять принесешь нам бэби? — кричали ей вслед дети на улице. Беременные женщины сидели у нас на лестнице и ждали ее возвращения. Когда я, идя на работу, замечал вдали детскую коляску, то делал большой крюк, чтобы избежать встречи, так как от «мужа сестрицы Анни» ожидался особый интерес к любому барахтающемуся и кричащему слюнявому младенцу. Что же касается самой сестрицы Анни, то с немногословной фрау Курц у нее теперь не было ничего общего. Из нее извергались водопады слов. Наиболее трудные роды она описывала так подробно, что мне приходилось просить ее сменить тему, по крайней мере за столом. А на доктора Беккера, руководителя гинекологического отделения новой больницы, она молилась как на бога. Порой мне даже казалось... Правда, доктор Беккер все же на пять лет старше меня и у него есть жена, которая на тридцать лет его моложе. Однако иногда случаются удивительнейшие вещи. Впрочем, я недавно встретил доктора Беккера на улице. Он чуть не открутил мне пуговицу от пальто, расхваливая Анни до небес; она и добросовестная, и аккуратная, и всегда такая веселая и остроумная. (Это Анни-то, которой каждую шутку приходилось объяснять трижды.) Я могу гордиться своей женой, заключил он, а он сам всегда к моим услугам. Зачем мне услуги гинеколога?
Конечно, квартира наша уже не была вылизана до блеска, как раньше. Я натирал пол, убирал пыль пылесосом и тряпкой, старался разгрузить Анни. Перед ночным дежурством ей нужно было выспаться. И тогда уж нельзя было включить ни телевизор, ни радио. Что мне оставалось делать? Новыми фильмами местный кинотеатр нас не баловал, и я стал по вечерам возиться со своими станками, хотя после берлинского скандала и поклялся себе: буду делать только ту работу, за которую мне платят, и ни на йоту больше.
Мы долго мучились с подшипниками — бронзовые подшипники износились, а латунные в два счета выходили из строя. И вот я нашел более или менее подходящий металлокерамический сплав. Новые подшипники опробовали, они оказались удачными. О найденном сплаве доложили управлению народных предприятий в Берлине. Меня затребовали туда для внедрения новых подшипников на других заводах. Конечно, все опять делалось в страшной спешке, я должен был прибыть немедленно. Обмен квартиры и прочие формальности обещали уладить после.
— Так, — сказал я Анни, — значит, пока поставим мебель в сарай, а потом...
— Ничего мы не поставим в сарай, — возразила она, — мебель останется на своем месте, я не поеду с тобой в Берлин.
— Как так? В Берлине акушерки тоже нужны.
— Конечно. Но здесь я незаменима. Кто захочет поехать в такую глушь? Кроме того, я здесь сработалась с людьми, знаю их, а в Берлине все так неопределенно.
— Это значит...
— Это значит, что я очень рада твоему назначению и желаю тебе всего хорошего. Ты можешь, конечно, взять часть вещей, я не хочу ничего осложнять...
Я растерялся.
— Ты хочешь развестись со мной? И это через двадцать семь лет? Без единой ссоры?
— Ах, — ответила она, — двадцать семь лет достаточно долгий срок, ты не находишь? К тому же я тебя никогда и не любила настолько, чтобы стоило ссориться.
— Может быть, ты объяснишь, что хочешь этим сказать?
— Ты ведь знаешь, я не особенно была в тебя влюблена, когда мы поженились. А когда ты вернулся из плена, то оказался и вовсе чужим. Я уже тогда хотела предложить тебе развод, но видела, что ты надрываешься на работе, что у тебя нет покоя ни днем, ни ночью — с завода на собрание, на совещание, на курсы. У меня просто язык не поворачивался. Я же была нужна тебе, чтоб дома был порядок, чтоб ты регулярно питался. Но особенно тяжело мне было, когда снова появился кузен Густав.
Кузен Густав, застучало у меня в мозгу, кто же, ко всем чертям, этот кузен Густав, мне уже приходилось слышать его имя...
— Ты, наверное, знаешь, Франц, что кузен Густав — моя первая любовь. Но я держалась слишком неприступно, а дочь церковного служки оказалась сговорчивее... Потом он удрал от ответственности. Ему тогда было восемнадцать лет. Я очень на него злилась. И сама помогла дочери служки при родах. Послать за доктором не было времени. Тогда-то я и решила стать акушеркой.
Правильно, сообразил я наконец, кузен Густав и был тем мясником, который в голодные годы снабжал нас колбасными изделиями. Дети за глаза называли его «деревенщиной». Это был неотесанный малый с такими оттопыренными ушами, каких я в жизни не видел, и говорил он на таком невообразимом нижненемецком диалекте, что я его почти не понимал.
