И так без конца. Не было больше восторгов первых дней. А потом меня решили послать за границу. Монтаж крупного завода. Семья должна ехать со мной, это было условием. Началась страшная спешка, Ханнелору мне удалось увидеть только перед самым отъездом. Когда я пришел к ней, она была в кухне и резала лук, слезы текли у нее из глаз. Я сказал ей, что она для меня значит, говорить мне было трудно, пылкие любовные объяснения не в моем характере. Потом пришел ее сын, и я сменил тему. Она проводила меня, но, заметив, что дверь в кухню открыта, не позволила обнять.
Замок щелкнул. На лестничной площадке тоже стоял запах жареного лука. Я потянулся к звонку, мне хотелось сказать, что я навсегда останусь с ней, и черт с ними, с последствиями. Но тут услышал, как мальчик спросил:
— Разве дядя Франц больше не придет? Вот и хорошо.
Послышался смех. А может быть, это она всхлипнула, кто знает? Я медленно спустился по лестнице, ноги были словно налиты свинцом.
Годы, проведенные за границей, были тяжелыми. Анни плохо переносила тамошний климат. Впервые в жизни она заболела. Приходилось за ней ухаживать. Все кругом было чужое, условия работы непривычные.
Через три года мы вернулись, и вот тут-то все и началось. Незадолго перед этим на моем предприятии произошел несчастный случай, и выяснилось, что между станками, установка которых входила в мои обязанности, не было соблюдено безопасное расстояние.
Но эти станки устанавливал не я, в то время я уже был за границей. Однако через три года трудно было это доказать. Меня перевели на один из заводов в Тюрингии — своего рода «испытательный срок». Я совсем растерялся! Бегал от одного начальника к другому, и везде мне отказывали, вежливо, но категорично.
— Потерпи немного. Конечно, мы все проверим. Но сейчас у нас другие заботы. Ты ведь знаешь, с планом плохо.
В Тюрингии директор завода встретил меня радушно. Ему, мол, тоже пришлось пережить нечто подобное.
— Ничего, перемелется — мука будет.
Но я был глубоко уязвлен такой несправедливостью. Написал Ханнелоре. Она ответила, что замужем и не хочет меня видеть.
Впрочем, впоследствии — как раз тогда, когда вся история уже перестала меня волновать, — с меня сняли какие бы то ни было обвинения. И мне, конечно, все равно это было приятно.
Шли годы, мои близнецы выросли, были безнадежно ленивы и похожи друг на друга как две капли воды. Они еле-еле переползали из класса в класс с помощью своих однокашников, не желавших лишаться столь редкостного курьеза.
С появлением первых кавалеров Анну и Розу перестало устраивать их поразительное сходство. Каждой хотелось индивидуальной любви. Анна осталась огненно-рыжей, только отпустила волосы, а Роза выкрасилась под жгучую брюнетку и коротко подстриглась. Видоизменившись таким образом, они поехали к родственникам в Эрфурт и влюбились там в двух монтеров, правда, не близнецов, но друзей, вместе работавших и живших в одном квартале. И вот у меня уже четверо внуков. После родов Анна располнела, а Роза стала стройнее, так что теперь их уже не спутаешь. Только их письма с нескончаемыми просьбами похожи одно на другое как две капли воды. Но так уж устроены дети, и родителям тут нечему удивляться. Тем больше удивился я сюрпризу, который устроила мне моя дорогая Анни после двойной свадьбы, стоившей не только двойных денег, ко и двойных нервов. Когда я, смертельно устав, хотел уже улечься в постель, она вдруг сказала, расчесывая волосы:
— А знаешь, теперь, когда наши дети пристроены, я снова смогу работать акушеркой.
Мне показалось, я ослышался.
— Что значит «снова»? — спросил я.
И тут выяснилось, что в двадцать один год она ушла из дома и уехала в Берлин, чтобы работать акушеркой в главной городской больнице. С давних пор это было ее заветной мечтой, но родители были против. Необходимые деньги она изъяла по частям из вверенной ей кассы. Родители не заставили ее вернуться сразу, они опасались скандала, позднее болезнь отца послужила им предлогом заполучить дочь домой. Тут она и попалась. Собственные родители пригрозили ей, сказали, что при первой же ее попытке уехать они подадут на нее в суд за растрату. Поэтому на свадьбе своей сестры она ухватилась за меня, как утопаюший хватается за соломинку.
Так, теперь я наконец узнал, чем был для нее. Соломинкой! Я впал в неописуемую ярость и закричал:
— И твой отец рад был сбыть с рук преступную дочь? Очень лестно для меня! Но мне бы хотелось знать, почему же ты потом не работала акушеркой? Думаешь, я бы тебе запретил?
— Не запретил бы, но я не хотела оставлять детей одних. Я сама выросла в доме, где все были при деле, и знаю, как это отражается на детях.
Ответ звучал не очень убедительно, но я был слишком взволнован, чтобы задумываться над ним. За несколько лет, прошедших с той ночи, моя жизнь коренным образом изменилась. Я был уже не «техник Франц», а «муж сестрицы Анни».
