И вот посетители кафе «Пресса» стали свидетелями сенсационного происшествия. Весьма прилично одетый мужчина, только что пронзительно крикнувший «Ханнелора», вскочил так поспешно, что его чашка полетела на пол и со звоном разбилась. Он помчался к выходу, наскочив при этом на трех старшеклассниц, решивших перед посещением театра «Метрополь» полакомиться коктейлем. Добежав до двери-вертушки, он остановился. Дверь загородили два малыша. Они держали ее, не пуская ни туда, ни сюда, и были чрезвычайно довольны своей проделкой. Мужчина боялся свалить их с ног и ушибить — сначала он уговаривал малышей отпустить дверь, потом начал кричать. И только когда пришла мать детей, задержавшаяся в кондитерском магазине по соседству, он вырвался из осады. Но мамаша потребовала, чтобы дети извинились, так что прошло еще некоторое время, прежде чем мужчина оказался на улице.
Посетители кафе разошлись во мнениях насчет странного мужчины. Западные немцы, впервые посетившие «зону» в целях ознакомления с «ужасами» социализма, обрадовались: в этом кафе, ничем не отличавшемся от других, что-то произошло. А свои подумали:
во-первых, что он пьян;
во-вторых, что он сумасшедший;
в-третьих, что идет съемка скрытой камерой для телепередачи «Голубой огонек».
Осколки чашки убрали, юнцы с гривами до самых плеч развязной походкой вышли из кафе. Теперь у них было, наконец, чем развлечь своих девиц, не прибегая к помощи транзисторов.
Через двадцать минут мужчина вернулся. Он заметил устремленные на него любопытные взгляды и смущенно сел за свой столик, за которым уже успела устроиться молодая пара. Вежливо извинившись, он оплатил свой счет и заказал двойную порцию коньяка. Коньяк был ему необходим. Пот градом катился по его лицу.
— Вольфганг, — сказала молодая женщина за его столиком и умоляюще посмотрела на своего спутника. — Мы впервые оставили его одного. Я так беспокоюсь. Не лучше ли нам вернуться домой?
— Послушай, Ина! — молодой человек погладил ее руку. — Мы же только что пришли. Мать присмотрит за ним. Мы ведь столько месяцев нигде не были.
«Вольфганг, — подумал Франц Курц, залпом осушивший свою рюмку и заказавший новую порцию коньяка. (Ага, значит, все-таки пьяница!) — Вольфганг, так звали моего младшего брата, мы с ним несколько лет спали в одной кровати. Сон у него был очень беспокойный. Теперь он в Западной зоне, и писем от него уже давно нет. Но Ина! Ина, конечно, совсем другое дело. С Ины, собственно, все и началось.
Мне было двадцать два года, и я учился на слесаря, когда влюбился в Ину. У нее были огненно-рыжие волосы, потрескивавшие, если их погладить, она танцевала легко, как перышко, и была так очаровательна, что мне все завидовали. Но она знала себе цену и требовала слишком многого. Пойти с ней куда-нибудь было накладно, подарки нужны были дорогие, на нее уходила вся моя зарплата, включая деньги на питание, которые я должен был бы отдавать родителям, так как был старшим из семи братьев и сестер. Дома скандал следовал за скандалом, мать грозилась, что будет встречать меня у завода и отбирать получку. К счастью или, скорее, к несчастью, до этого дело не дошло. Ина написала мне прощальное письмо с множеством орфографических ошибок. Ей надоела моя постная личность с заурядной внешностью и мелочным характером. Позднее я узнал, что она влюбилась в клоуна из гастролировавшего у нас странствующего цирка и уехала с ним в другой город.
У клоуна — по крайней мере когда он был накрашен — физиономия была и впрямь незаурядная, быть скучным ему не позволяла профессия, но мелочность все же была и у него в характере, в противном случае, застав Ину с метателем ножей, он не стал бы устраивать ей персональное цирковое представление — не с громом литавр и ревом труб, а с громом затрещин и ревом неверной Ины. Так говорили люди — правда ли, не знаю. Знаю только, что мне не хватало Ины. И чем дальше от меня она была, тем прекраснее казалась. Я даже не мог залить свое горе вином, так как должен был отдавать не уплаченные в свое время деньги за питание и не имел ни пфеннига на личные расходы. Поэтому я с радостью принял приглашение на свадьбу одного из своих товарищей по работе. Я поздравил молодую чету и преподнес им букет красных тюльпанов, изъятых из городских скверов. Сестру невесты звали Анни, и она оказалась моей соседкой за столом. Я сразу подумал, что ее имя справа налево читается «Ина», если не следовать точной орфографии, в остальном они были полной противоположностью. Ина была огненно-рыжая, изящная, очень подвижная и болтала без умолку, а Анни — высокая, статная, уравновешенная и очень немногословная. Анни, старшая из трех сестер, работала в отцовской лавке (кожи и шкуры). Младшие сестры вышли замуж гораздо раньше, и она мечтала распрощаться с кожами и шкурами, а заодно и с клиентами, постоянно спрашивавшими:
— А когда выйдет замуж наша Анни? Двадцать четыре года — самый подходящий возраст.
