Я не могла выдавить из себя ни слова. Я резала лук, слезы текли у меня из глаз. Он вытер мне слезы, сказал, что любит меня всей душой, только не умел это выразить, но должна же я понять... В этот момент в кухню влетел Виктор, закричал: «Ужасно хочу есть!» — и Францу пришлось переключиться на деловой тон. Он притворился по-отечески заботливым, говорил о повышении моей квалификации, посоветовал держать экзамен на мастера: я, мол, безусловно справлюсь. Я сказала, что не нуждаюсь в его наставлениях и что моя квалификация не его забота — короче, мы поругались. Не помню, проводила ли я его до двери, помню только, как мои слезы падали в картошку, которую я забыла посолить.
Вечером перед сном я подвела итог. Его последние слова выражали заботу о моей квалификации. Экзамен на мастера? Нет, это не для меня. Вот возьму и заочно окончу институт. Я ему еще покажу!
И вот я из упрямства, из мести и бог весть еще по каким причинам начала готовиться к экзаменам, на что никогда не решилась бы, не будь я в таком отчаянии. Я хотела заглушить свое горе работой. А в ней и впрямь недостатка не было. Я думала, годы расчистки развалин были самыми тяжелыми в моей жизни. Но ошибалась. Конечно, я теперь больше не голодала и не мерзла, мне не нужно было заботиться о больной матери и грудном ребенке — напротив, Виктор помогал мне, как только мог, он ревновал меня к Францу и радовался, что тот больше не приходит. Конечно, я полюбила станки, которых сначала так боялась, учеба давала новые знания. Завод помогал мне, через два года меня перевели в конструкторское бюро, я начала больше зарабатывать, работа стала легче. Но жизнь превратилась в бесконечную гонку. Работа, учеба, хозяйство, работа, учеба, хозяйство, тетради с конспектами и учебники сопровождали меня в короткие летние каникулы, я читала их в шезлонге и под пляжным тентом. Сколько раз мне хотелось забросить весь этот хлам в угол, а однажды я в сердцах вытряхнула содержимое своего портфеля на пол. Но потом аккуратно все собрала. Я не хотела сдаваться. От кого я унаследовала это упорство? От отца, который устоял перед великолепным ароматом жареного мяса и остался верен своей тертой морковке? Или от матери, которая даже на смертном одре хотела быть красивой? Не знаю. Может быть, я просто не хотела опозориться ни перед товарищами по работе, ни перед Виктором.
Кстати, о Викторе. В школе он делал успехи, у него была особая склонность к естественным наукам. Слишком большая склонность, как сообщалось в письме из школы! Виктор был недисциплинирован, он не уживался с коллективом, устраивал бесконечные дискуссии с преподавателями, задавал тысячи вопросов, мешал занятиям... короче, вел себя безобразно. И неудивительно — его мать никогда не присутствовала на родительских собраниях. А когда я брала его в оборот, негодник отвечал:
— Если урок интересный, я ни за что не буду мешать! Почему же никто не ругает зубрил, которые всегда готовятся только к следующему уроку?
— Не груби! И, кроме того, не тебе об этом судить.
— Вот-вот, мама, и в школе все время говорят то же самое. Но у кого же мне спросить — у тебя, что ли? Но ведь тебе вечно некогда.
Что мне было на это ответить? Разве он был неправ? С кем посоветоваться? От Франца ни слуху ни духу, прислал сначала несколько открыток, и все. Тем больше я удивилась, получив от него через несколько лет письмо из небольшого городка в Тюрингии. По возвращении из-за границы, писал он, его сразу перевели на работу в другое место. Он не может забыть меня, у него неприятности, и он хочет посоветоваться со мной. Ему непременно нужно меня увидеть.
В тот день я набегалась по канцеляриям из-за Виктора — он нагрубил учителю и вылетел из школы, — сильно простыла и мечтала о постели с грелкой, стакане грога и снотворной таблетке. К тому же через несколько дней у меня был важный зачет, и нужно было к нему готовиться. А тут еще это письмо от Франца. Что же мне, рыдать из-за его неприятностей, что ли? Ведь о моих-то он все эти годы не беспокоился. Я так рассердилась, что тут же, в пальто и ботах, накатала ответ. Каждый должен сам улаживать свои дела, и, вообще, я уже давно не свободна и прошу избавить меня от всяких посланий. Я немедленно отнесла свое письмо на почту, а его письмо бросила в помойное ведро. Вот так-то!
Только через несколько дней до меня дошло, как глупо и по-детски я поступила. Конечно, я была не свободна, но только из-за учебы. Другие знакомства? Боже мой! Для этого нужна хотя бы отдельная комната, а у меня ее не было. В те считанные разы, когда я бывала на танцах, всегда находились мужчины, которые, заглядывая мне в вырез платья или в глаза, говорили:
— Такая женщина и одинока? Не укладывается в голове.
На это я томно отвечала:
— А вы, случайно, не знаете кого-нибудь, кто ради меня тут же подал бы на развод? Холостые мужчины моих лет, к сожалению, вымерли.
После такого ответа меня поспешно провожали к столику, и глупые расспросы кончались. Было, правда, еще несколько эпизодов — пресных, как перестоявшее пиво.
