Паровоз, тяжело пыхтя и отдуваясь, пускал в небо мириады горящих искр и тащил эшелон дальше на восток. Вокруг шли бои. Шла война между красными и белыми, между революционерами и контрреволюционерами. Многим событиям суждено было стать историческими и сыграть свою роль в рождении новой эпохи… А в вагоне-телятнике два еще недавно незнакомых человека, озаренные внезапно вспыхнувшей любовью, забыли в этот момент обо всем на свете…
Косые солнечные лучи с любопытством заглянули в открытую дверь вагона и крохотное, забранное железной решеткой окошко.
Красноярск!..
Еще один поцелуй…
Капитану Бондаренко подали на станцию экипаж. Капитан лично отвез Керечена в военный городок, проводил к начальнику лагеря и рассказал ему, при каких обстоятельствах он встретился с пленным венгром.
Русский начальник лагеря выслушал капитана с довольно равнодушным видом и передал Иштвана в распоряжение пленных австрийских офицеров, в руках которых, по существу, находилась вся власть над обитателями лагеря. Австрийцы с еще большим безразличием занесли вновь поступившего в списки и выдали ему пятьдесят рублей. На этом, собственно, и закончились все формальности.
Так Иштван Керечен, выдавший себя за подпоручика Йожефа Ковача, стал узником офицерского лагеря. Он имел право свободно ходить по всей лагерной территории, обнесенной дощатым забором, по верху которого тянулась колючая проволока.
На всякий случай новичка предупредили о том, чтобы он не вздумал бежать из лагеря, так как на каждой деревянной вышке, что стояли по углам, днем и ночью дежурили часовые, которым приказано было стрелять без всякого предупреждения по любому, кто попытается перелезть через забор. В случае необходимости, если на это будет уважительная причина, пленного могут отпустить в город, выдав для этого специальный пропуск.
Господин подпоручик императорско-королевской армии Йожеф Ковач получил место в комнате номер девять пятого барака. Ему выдали обмундирование: темно-зеленый френч с погонами, серые брюки бриджи, новые ботинки и краги. Кроме того, он получил подбитый ватой китайский халат из серого шелка, белье и одеяло…
В продолговатой комнате на небольшом расстоянии друг от друга стояли железные койки, между которыми помещались лишь маленькие тумбочки. На стене были прибиты вешалки, а по углам стояли два больших платяных шкафа, сколоченных из грубо отесанных досок. Приятным сюрпризом явилось то, что над каждой кроватью висела керосиновая лампа.
Иштван остановился в дверях и представился:
— Подпоручик доктор Йожеф Ковач!
— Сервус! — произнес маленький худой человечек, который почему-то напомнил Иштвану серую мышку. — Это ты знаменитый Ковач? Мы о тебе уже слышали. Ну и везучий же ты!.. Вон у двери свободная кровать, вчера освободилась… Человека, который на ней спал, унесли. Он несколько месяцев находился в состоянии глубокой апатии. Ни с кем не разговаривал. С ним и в сумасшедшем доме не знали, что делать… Прислали оттуда обратно, а вот вчера забрали…
— Куда? — спросил Керечен с нескрываемым любопытством.
Человек с глазами серой мышки вздрогнул. По лицу его пробежала тень.
— На кладбище, — тихо проговорил он.
С каждой минутой дышать становилось все труднее и труднее. Густой желтый дым медленно заползал в пещеру через все щели. Снаружи время от времени раздавались редкие одиночные выстрелы.
Белые рассчитывали, что защитники пещеры, лишенные свежего воздуха, рано или поздно будут вынуждены вылезти из нее, а наверху их мгновенно уничтожат прицельным огнем. О том, сколько человек находится в пещере, белые не знали и поэтому не решались подойти к осажденным ближе, предпочитая держаться от них на приличном расстоянии.
Мишка Балаж, задыхаясь от едкого дыма, закашлялся.
— Имре, — с трудом остановив кашель, проговорил он, — я больше не могу. Взорви ты свою гранату!.. Уж раз суждено нам умереть, умрем все сразу и по-человечески…
— Что он говорит? — спросил у Имре Яблочкин.
Смутни перевел ему слова Мишки. Яблочкин тоже задыхался, но такая мысль ему еще не приходила в голову. Он достал из кармана фотографию жены и, близко поднеся к глазам, скорбно посмотрел на нее. По грязным щекам его покатились слезы.
— Выжгут нас беляки, как клопов… По-моему, нам действительно лучше всем сразу умереть.
Рыжов отвернулся от товарищей, чтобы никто не видел его лица. Возможно, он просто не хотел показывать, что боится смерти. Он закурил. Глядя на него, можно было подумать, что он спокоен, однако голос выдавал его волнение.
— Я готов, — проговорил Рыжов и отошел в угол пещеры, как ребенок, который ищет убежища от возможного наказания. Оттуда ему не будет видно, как Имре будет доставать гранату, а возможно, он даже не услышит, как она взорвется.
