Тамаш намотал себе на ус сказанное солдатом. Однако по тому, как медсестра держалась с ним до этого, Имре не мог подумать, что Татьяна — легкомысленная девушка. С нетерпением ждал он в тот день вечера, когда сестра придет перевязывать ему ногу.
Татьяна вошла к нему в комнату с градусником в руках. Имре схватил ее за руку и срывающимся от волнения голосом прошептал:
— Давай пока не мерить температуру!
— Это почему же? — спросила Татьяна, однако в голосе ее не было и тени удивления.
— Потому что сегодня градусник наврет! Лучше останься со мной на ночь!
— Ишь чего захотел!
— Татьяна!
— Что тебе нужно от меня?
— Останься! — Имре сделал попытку обнять девушку за талию.
Однако Татьяна выскользнула из его объятий и выбежала из комнаты.
Тамаш долго смотрел на дверь, потом расхохотался и вслух произнес:
— Видно, на сей раз я потерпел поражение. Но ничего, придет время — и на моей улице будет праздник!
— Кажется, и до беды недалеко, — сказал Керечен.
— Что такое? — спросил его Покаи.
— По-моему, этот доктор Пажит ломает себе голову над тем, какую бы мне пакость устроить. Я же тебе уже рассказывал, как он меня «по-дружески» предупреждал, когда я только что прибыл в лагерь.
— Это насчет того, чтоб ты остерегался меня и держался подальше?
— Да.
— А ты не остерегался!
— Не в этом дело. Ты же знаешь, что в комнате я прикидываюсь человеком, который нисколько не интересуется политикой, и в разговоры стараюсь не вступать. Беда в другом. По-моему, доктор начинает догадываться, что я не тот, за кого себя выдаю…
— Не думаю.
— А ты не обратил внимания, что этот Пажит все время заговаривает об офицерах шестидесятого полка? Спрашивает меня: знаю ли я такого-то или такого-то? Куда мы ходили или ездили развлекаться? С кем что случилось? Не знаю, откуда он так хорошо знает офицеров полка? Я же давно выдал то немногое, что мог сказать… Как ты думаешь, не доложит ли он о своих подозрениях коменданту лагеря?
Покаи пока серьезной опасности со стороны Пажита не видел. В настоящее время, объяснил Покаи, когда офицерам выдают такое содержание, на которое все равно невозможно мало-мальски по-человечески прожить, не так уж и важно, в каком лагере находишься — в офицерском или солдатском. Правда, здесь иногда что-нибудь перепадало из подачек Красного Креста, но они так редки и ничтожны… Все пленные в лагере жили в основном на средства, которые зарабатывали, кто как умел.
— Пока, мне кажется, — продолжал Покаи, — ты находишься вне подозрений. А сейчас я поведу тебя в настоящий Дантов ад, а сам выступлю в роли старого Вергилия. Следуй за мной…
Они оставили позади последнее кирпичное здание и по узкому проходу (забор в этом месте был разобран) перешли на территорию солдатского лагеря. По пути Покаи взял на себя обязанности гида и принялся просвещать Иштвана:
— Посмотри, здесь даже бараки выстроились, как солдаты в строю. Хоть сюда взгляни, хоть туда — все стоят по струнке, будто их выстроил усатый старшина. Обрати внимание и на то, что все они наполовину врыты в землю. Это для того, чтобы топлива меньше тратить. Зимой здесь все покрыто толстым слоем снега.
— Картина для меня знакомая. Я сам в таком лагере жил. И нас каждое утро выстраивали перед бараками на перекличку. И часовой шел вдоль рядов и прямо штыком тыкал нас в грудь, чтоб не сбиться со счета, а потом, чтоб не забыть, писал результат своего счета летом на песке, а зимой на снегу…
— Вот в этих-то бараках полуживыми-полумертвыми влачат свое жалкое существование славные солдаты императорской и королевской армий. Спят они на двухэтажных деревянных нарах. Набиты, как сельди в бочке, оборванные, голодные. Здесь даже старшина, который до этого был для них полноправным господином, — простой пленный, которых тут тысячи… А вон, посмотри, идет как раз один из таких. Петлички выгорели, две звездочки он уже где-то потерял… Сейчас еще ничего, жить можно: как-никак тепло… А вон солдатик снял с себя рваные ботинки и греет на солнце ревматические ноги… Зимой же здесь иной раз бывает до пятидесяти градусов мороза, тогда носа из барака не высунешь. Плевок на лету в льдинку застывает! А если заглянуть внутрь барака, увидишь живописные солдатские лохмотья, в которых кишат насекомые. Там же валяются библии и молитвенники. И они еще должны молиться богу за то, что находятся здесь, а не на кладбище, где солдатские могилки точно так же расположились рядками, как здесь бараки. Только могилки размерами поменьше, зато их и счесть невозможно. Недостатка в покойниках не бывает. На таком кладбище закопали и Гезу Дени, который в свое время писал в стихах, что был солдатом мира. Вот теперь действительно можно сказать про него, что он солдат вечного мира…
Остановившись на миг и приняв гамлетовскую позу, Покаи продолжал:
— А теперь посмотри вон на ту развалюху! Это увеселительное заведение для тех бедолаг, у кого есть хоть какие-нибудь гроши. Однако заведение приносит его хозяину немалый доход. Давай вон того солдатика спросим, кто он такой и где его родина.
