— Ничего я раньше не знал… — Смутни опустил глаза. — А за вами я потому не побежал, что от страха потерял сознание. Знаешь, когда мы еще на фронте были, сидели мы как-то в укрытии, а русские нас обстреливали из пушек. И снарядами, и шрапнелью… Короче говоря, что-то страшное творилось. Тогда мне ротный — поручик у нас был — и говорит: «А ну-ка, Смутни, пройдись по окопу, посмотри, какое настроение у солдат!» А народ у нас в роте был в ту пору далеко не молодой, все больше пожилые ополченцы… Иду я, значит, по окопу и вижу: чуть ли не у каждого из них в руках молитвенник и все они бормочут молитву… Я, значит, возвращаюсь к ротному и докладываю: так, мол, и так, настроение у солдат очень плохое, все молятся… «Ничего, — говорит ротный, — пусть помолятся… Выдадим им на рыло по двести граммов рома, он лучше поможет, чем молитва!..» Помню, как увидел я беднягу Иванова, так и свалился на землю: голова у меня закружилась. А потом пулемет нашел с патронами. Вообще-то хорошо, что мы его раньше не нашли, а то бы расстреляли все патроны… А тут я по офицеришкам и вдарил как следует…
— Это ты толково сделал, Лайош… И никакой ты не трус.
После этих слов Имре на душе у Смутни сразу стало как-то легче. Он и сам начал думать, что вел себя довольно храбро. В душе он был очень благодарен Имре за эти слова.
Смутни сам варил еду Имре и кормил его, так как раненый не смог встать ни на другой день, ни на третий.
Шли дни, и продукты убывали с нежелательной быстротой. Теперь готовить горячую пищу стали по ночам и усаживались вокруг костра кружком, чтобы не видно было огня. Скоро кончились крупа и консервы. Остались одни сухари, безвкусные и черные, да черствый ржаной хлеб, каким в то время кормили солдат царской армии. Даже по одному тому, что Колчак кормил своих офицеров солдатским хлебом, можно было сделать заключение, что дела у белого адмирала шли из рук вон плохо.
Вскоре Тамаш заметил, что товарищи стали сокращать свой дневной рацион, а ему давали больше. Он запротестовал и заявил, что не возьмет ни грамма больше причитающейся ему пайки. Товарищи пробовали было его уговорить, но он стоял на своем.
Однажды вечером где-то неподалеку раздался ружейный выстрел.
— Идут! — бросил Мишка.
— Подожди. Пока еще не известно, кто и куда идет, — сказал Смутни. — Выстрел-то одиночный!
Вскоре в пещеру вернулся Тимар и принес большого окровавленного зайца. Его сварили и с аппетитом съели, обглодав все косточки. На следующий день удалось подстрелить еще одного зайца.
Спустя несколько дней, когда все, почти потеряв надежду, голодные и злые, сидели, углубившись каждый в свои невеселые мысли, где-то вдалеке раздались выстрелы.
— Вот теперь идут! — проговорил Имре.
В ту ночь спали по очереди, выставляя у входа в пещеру дозорных. Однако и те, кто был свободен от дежурства, не могли уснуть.
Утром, часов в шесть, одним из дозорных был Тимар. Запыхавшись, он вбежал в пещеру.
— Идут!.. Белые… Они отступают!
— Ура! — тихо прокричали бойцы, а Яблочкин на радостях даже подбросил фуражку в воздух.
— Разобрать оружие! — приказал Имре. — Всем занять свои места у бойниц! Стрелять будем только в том случае, если на нас нападут!
В пещеру вбежал Мишка. Ничего не говоря, он занял свое место. Через несколько минут показались офицеры. Вид у них был довольно потрепанный, лица небритые. Кое-кто прихрамывал. Пронесли несколько носилок с ранеными. В самом хвосте колонны медленно ехали санитарные повозки, а за ними две тощие клячонки с трудом тащили дымящую полевую кухню. На облучке кухни сидели два солдата, — по-видимому, повара.
Когда кухня оказалась от пещеры метрах в пятидесяти, Тимар не выдержал и предложил:
— Как вкусно пахнет!.. А не насолить ли нам белякам?
— Ты что, с ума спятил? Да они ж нас здесь всех перебьют!
Но было уже поздно: Тимар выстрелил. Один из поваров кубарем скатился с облучка. Второй испуганно оглянулся назад. Никого не увидев, он все равно поднял руки и, натянув поводья, остановил лошадей.
Яблочкин выскочил из пещеры и побежал к кухне, крича на ходу:
— Бросай оружие! Иди сюда!
Повар незамедлительно выполнил приказ. Он не шел, а почти бежал к пещере. Колонна офицеров тем временем продвинулась так далеко вперед, что они уже не могли видеть полевую кухню.
Тамаш, опираясь на палку, вышел из пещеры, чтобы допросить повара. Маленький мужик с редкой светлой бороденкой, увидев незнакомых людей, задрожал от страха.
— Как тебя зовут? — спросил Тамаш солдата.
Прежде чем ответить на вопрос, солдат осенил себя крестом.
— Иваном… Иван Михайлович Сапожников…
— Крестьянин?
— Да.
— Ты белый?
Солдат растерянно и глупо заулыбался:
— Я-то?
— Отвечай! — прикрикнул на него Тамаш. — Почему ты воевал против рабочих и крестьян?
— Я не воевал… Я варил обед.
— В армию по призыву попал?
— Да.
— Откуда родом?
— Из Чердыни.
— А твой друг? Он тоже мобилизованный?
— И он. Нас вместе забрали.
— Сейчас откуда идете?
Солдат, сообразив, что никто не собирается его ни расстреливать, ни вешать, осмелел и стал более разговорчивым.
