Мано неохотно, но тоже пожал руку Керечену.
— А ты как сюда попал? — спросил Иштван у Мано.
Мано был причесан так, будто явился на дипломатические переговоры.
— Я исполняю обязанности переводчика… Знаешь, меня всегда приглашают, когда нужно разговаривать с русскими…
— Мы тебя пригласили сюда для выполнения некоторых формальностей. — Кальнаи улыбнулся. — Не знаю, слышал ли ты болтовню о том, что якобы какой-то венгерский офицер избил русского унтер-офицера. — И, не дожидаясь ответа Иштвана, адъютант рассказал ему о случае, который возмутил спокойствие в лагере.
Керечен молча выслушал Кальнаи до конца, а когда тот замолчал, спросил:
— А какое отношение это имеет ко мне?
По чисто выбритому лицу Кальнаи проскользнула улыбка.
— Видишь ли, дружище, мне поручено разобраться в этой глупой истории… До нас дошли сведения, что в тот день ты как раз был в городе и вернулся в лагерь поздно вечером… Устроить тебе очную ставку с часовым, который в тот день стоял у ворот, мы не можем, так как со вчерашнего дня охрана нашего лагеря поручена белочехам. Однако побитый русский унтер-офицер уверяет, что он опознает оскорбителя даже среди сотни людей… По приказанию начальника лагеря мне поручено провести эту очную ставку…
Керечен был убежден, что предложение устроить очную ставку исходит от господина Пажита.
— А где сейчас находится этот русский унтер?
— Он у господина полковника… Я ему сейчас доложу о том, что вы здесь.
Проговорив это, Кальнаи исчез за дверью. Появился он через несколько минут в обществе Драгунова, голова которого была забинтована.
Унтер сразу же впился глазами в сидящих в комнате людей.
— Скажите, пожалуйста, господин унтер-офицер, — начал по-русски Мано Бек, — как выглядел офицер, который вас избил?
Драгунов уставился на Керечена.
«Стоит только этой скотине ткнуть пальцем в мою сторону, как меня немедленно упрячут в тюрьму», — подумал Иштван.
— Спроси его, не знаком ли ему господин Ковач, который сидит перед ним? — обратился адъютант к Мано.
Мано перевел слова Кальнаи на русский.
Драгунов покачал головой и, заикаясь, произнес:
— Нет… У того были черные усики, он был без очков и к тому же превосходно говорил по-русски…
— А откуда вам известно, что офицер разговаривал по-русски? Вы же сами сказали, что он незаметно подошел к вам сзади и ударил чем-то тяжелым по голове… Разве вы с ним разговаривали?
Драгунов в сердцах плюнул прямо на пол и, смачно выругавшись, быстрыми шагами вышел из канцелярии.
Кальнаи бросил на Керечена выразительный взгляд и не без ехидства заметил:
— Ну, тебе, можно сказать, повезло… Откровенно говоря, я против тебя ничего не имею, даже если это сделал и ты… Представляю, как такой тип мог бы поступить с пленным, который попал бы ему в руки… Во всей этой истории, дружище, есть одна тайна… Но мы не будем о ней говорить…
— Что же это за тайна? — спросил Керечен.
— Загадочно то, каким образом ты в тот день достал Эрне Клаусу эликсир для волос…
К счастью для Иштвана, ему не пришлось отвечать на этот вопрос, так как в этот момент в комнату вошел, улыбаясь во весь рот, толстяк, который до армии имел в Будапеште свой небольшой заводик. В лагере его прозвали Добряком, так как он на каждом шагу подчеркивал, что очень любит рабочих.
— Сервус! — поздоровался Добряк со всеми присутствующими. — Какую новость я вам сейчас скажу!.. В Венгрии не сегодня-завтра окончательно разобьют революцию!..
— Слава богу! — обрадовался Кальнаи.
— В Венгрии нельзя устраивать революции, — продолжал Добряк. — У нас культурный народ и сильное национальное государство, не то что у русских. Само собой разумеется, что все те, кто участвовал в революции, понесут заслуженное наказание.
— А что будет с теми венграми, которые участвовали в русской революции? — спросил Керечен.
— Э, глупости это все… — Добряк сделал рукой жест, который свидетельствовал о том, что он больше не желает говорить на эту тему.
Первым опомнился Имре Тамаш.
— Быстро обыскать весь сад! — приказал он.
Смутни и Тимар бросились выполнять приказ. Через секунду они уже скрылись в кустах.
Жена кулака вылезла из ямы и, упав на труп дочери, заплакала. Ее худое угловатое тело содрогалось от рыданий.
— Боже, боже, как же ты нас покарал! За что ты на нас разгневался?.. Лучше бы в меня попала эта пуля!..
Вдруг она вскочила, словно подброшенная пружиной, и, в клочья разорвав на себе платье, предстала перед бойцами в чем мать родила.
— Убейте меня! Проткните меня штыком! Я хочу умереть! Понимаете? Умереть хочу!.. — Раскинув в стороны свои худые, как щепки, руки, она уже не кричала, а визжала: — Чтобы вам всем сдохнуть, проклятые!.. Безбожники!
— Тихо ты, старуха! — прикрикнул на нее Андрей. — Сдохнуть не так легко, как ты думаешь! — С этими словами он ударил жену кулака кнутом. — Если ты сейчас же не замолчишь, я тебя так исполосую, как вы меня в свое время полосовали! Или забыла уже?
— Андрей, прекрати! Не делай глупостей! — крикнул мужику Имре. — Свяжи ее, и дело с концом!
Связанный кулак не переставал кричать и ругаться.
— Будьте прокляты! Голытьба вшивая! — вопил он.
