– Тогда пойдём, – указала Женя на железную дверь в конце боксов. Егор пошёл следом за ней, оценивая на ходу готовность конвоя. Два выкрашенных в защитный камуфляж броненосца, Архангел и Троица, подготовили к сложной дороге. Один танкер раньше вывозил из Обители нечистоты, но теперь при помощи металлических реек и сварки его маскировали под автофургон. Егор предлагал поплотнее заварить автоцистерны стальными листами, но Семён подсчитал, что в таком разе просядет подвеска. Опасность сгореть вместе с топливом от шальной пули подстерегала их только на обратном пути, да и то если загрузятся. Последняя машина была совсем ещё не готова: старая и разваленная, с громоздкими фильтрами газовой установки. Механики просили не меньше недели, чтобы хоть как-то её подлатать, но на работу им выдали только четыре дня.
– Я эконома растряс, чтобы выдал вам провиант для дороги, – постарался отвлечь Женю делами Егор. – Ох уж и скаредный скуперда! Но всё-таки расстарался: сухарей конвою ссудил, крупы всякой, даже топлёного жира. Монастырский склад не его закрома, не на чревоугодие и стяжательство.
– Не справедлив ты, Егор. Может Трифон и прижимистый где, но всё у него подотчётно: он и таблетки нам дал для воды, и сухой спирт, и мыло, и соль, даже приправы, – перечислила Женя. – От ключника мы фонари получили, масляные обогреватели. Серафим лекарства кое-какие из лазарета в конвой передал, правда, в основном перевязочные материалы.
– Слыхала, что почти две сотни беженцев с юга к нам по мосту перешло? Среди них есть отравленные и больные. С водой у них что-то, рассказывали… – Егор замолчал, про перенесённые беженцами страдания Жене говорить не хотелось. – Всякое рассказывали, в общем, только вот Серафиму лекарства нынче нужнее.
– Нужнее. Жизнь и здоровье их теперь в руках Божьих. Пусть Серафим лечит, но Бог быстрее рассудит. Скажи мне, Егор, почему есть такие, кто не нашей веры и в Монастыре просят помощи, едят и пьют у нас, лечатся, уносят подаренные им припасы, но потом сплетничают про нас и вновь поклоняются идолам? Неужто истинно говорится, что человек рождается праведником, а умирает лжецом, и только крещёный спасётся, а некрещёным и спасения нет?
– И в них есть Христос, но житейского, даже дикого больше. Но и среди таких людей спасение есть, всегда верил, – Егор окинул взглядом механиков, кто ни на минуту не оставляли работы. Самые обычные люди, некоторые не из Монастыря, много позже крещёные, но полезнее их не найти во всём Крае. – Чем больше человек не крещёный, даже дикий, дел добрых делает, тем он ближе к Богу, пусть даже совсем нашей веры не знает, всё равно среди нас почти равным становится. Хочешь знать? По мне так крещение – не рождение заново, а сознание, что дела добрые до купели тебя со святой водой довели.
– Дела добрые довели, даже язычников… – задумалась Женя. – А если крещённый человек дела худые творил – обманул, например, до какой купели его грехи доведут?
– Тут уж не до купели – до горькой чаши, – остановился Егор вместе с ней возле металлической двери. Рука Жени замерла на запоре, на усталом лице промелькнули испуг и смятение. Егор не понял, чем её поразил. Запор со скрипом сдвинулся и дверь раскрылась. За порогом лежала бетонная лестница. Женя нашарила на стене выключатель и зажгла плафонные лампы. В неровном свете выступил спуск с грязно-зелёными стенами и небольшой коридор. Егор спустился за Женей, в конце коридора они подошли к облупленной железной переборке с обветшалой кирпичной кладкой вокруг. Тут начиналась древнейшая часть Монастыря – его подземные катакомбы, в которых хранились самые оберегаемые запасы.
Егор помог открыть вентиль, они вступили в хранилище со сводчатыми потолками. Всё подземелье, сколько хватало глаз, заставляли синие бочки из-под новогептила. Монастырь накапливал топливо семьдесят Долгих Зим, начиная с правления самого первого Настоятеля, и все накопленные запасы хранились под автокорпусом.
Топливо – кровь машин, наследство старого мира. Сегодня нельзя произвести его, заменить или выкупить у язычников, но без горючего сама жизнь останавливается. Мастерские не работают на торговлю, караваны застревают в Монастыре, крещёные сёла не успевают собрать урожаи. Но самое главное – на своей же земле начинают теснить всебожники.
Женя сняла со стены два противогаза и протянула один Егору. Из-за едкого воздуха ходить по хранилищу без дыхательной маски нельзя, через десять минут потеряешь сознание и обожжёшь лёгкие. Они пошли по узким дощатым настилам между плотно составленных синих бочек. В прежние времена опустевшие бочки откатывали в дальнюю часть хранилища и не омывали. За прошлые годы в отставленных бочках скопился сильнейший газ, раздувший и вспучивший стенки и донца.
Под мерцающим светом плафонов отдельно от прочих стояли шесть перевязанных взрывчаткой бочек, но пока ещё без детонаторов.
– Это для подрыва пустой перемётной норы, – обошла Женя плоды своих рук. – Полной бочкой новогептила, конечно, надёжнее, но где сейчас возьмёшь такое богатство?
