– Мне много дел от отца в наследство достанется. Если окажусь за мужем и муж надо мной будет, как крест над церковью, и запретит мне об общинах заботиться, то придётся смириться. Муж спасается во жене, а жена в муже, но какого я мужчину спасу, если дом не устрою, если не позабочусь о нём и буду плохой женой? Так что отыщут твои ребята себе жён получше и народят детей Богу на радость. Дети Краю сейчас очень нужны, после Обледенения нас осталась так мало, может быть сто, может двести тысяч – из нескольких-то миллионов. А после Второго Мора…
– Тысячи… – бросил сотник, – тысячи-то остались, а ты одна! До сих пор одна. И жизнь у тебя тоже одна, так на что же ты её променяешь? На ржавую ветхость, на мотание из одного медвежьего угла в другой, на сказки чужие? Якшаешься со всякими рваньём, уткнёшься носом в книжки свои дурацкие, пишешь-пишешь-пишешь, вместо того, чтобы счастье искать, как все люди!
Женя умолкла, невольно постукивая ногтями по шлему. Взгляд её опустился, лицо залилось румянцем. Одна… совершенно одна, даже сердцу тоскливо стало.
– А и правильно, не гляди на других! – рассмеялся Данила. – У меня сын подрастает! Вот обожди ещё пару годочков, и мы тебя к себе в семью примем! Он парень храбрый, я его в сотню определю и такого фору всем даст – вмиг твоё сердечко растает!
– Он у тебя в веснушках весь, да и визгливый словно чертёнок! – заулыбалась Женя. – Но спаси тебя Господь, Данила, за твою доброту и великую жертву.
Она скользнула глазами на боковое окно и неожиданно вскрикнула.
– Стой! Да остановись же!
Машина затормозила и Женя мигом выскочила на обочину, в грязь, где среди прошлогодней травы подрагивал усыпанный золотыми листьями прутик. Данила с ворчанием вышел из внедорожника.
– Липка. – Женя, словно боясь дышать на него, бережно трогала стебелёк. – Это липка, Данила!
– Гляди ж ты, ли-иственное, – прогудел сотник будто со знанием дела и нагнулся поближе.
– Впервые вижу её, настоящую, не на картинках. Лето, Данила, мы пережили Долгую Зиму! Звери, птицы, растения – всему хочется верить и жить, солнцу радоваться, теплу!
– Так радуйся и живи, – пожал плечами Данила. – Зима кончилась, пора бы и людишкам начать шевелиться. Вот ты росточек нашла – хорошо.
– Листья жёлтые… – Женя коснулась ростка и один из листков немедля рассыпался в пальцах. – Липка только взошла, но так быстро погибла. Неправильно это, в природе так не бывает!
– Ещё б знать, что тут правильно, а что нет. Природа с ума посходила, – Данила выпрямился и с тревогой огляделся по горбатому грязному полю. – Вот что, Женечка, ты давай-ка свой росточек бери, в Монастыре на него налюбуешься, а посередь дороги торчать нам нечего, поедем обратно скорее.
*************
Скорее! Срывая дыхание и захлёбываясь тягучей слюной, Яр, Вольга, Свирь и Сава бежали за ворожеей. Тёмная фигурка Сирин то появлялась среди облезших холмов, то исчезала совсем, то иногда замирала впереди Навьих Рёбер и разведывала дорогу. Но как бы она не спешила, всегда держалась чуть в стороне от состайников.
– Шустра шибко, стерва, – выругался Вольга во время новой задержки. В тяжёлом заплечном коробе он нёс припасы, хотя и бегать вообще не любил. Тем более сейчас скорость задавалась не вожаком, а босоногой девкой, кто мчалась по снегу, как обложенная лисица. Сирин застыла на невысоком холме и внимательно вглядываясь в ленту грязной дороги. Леший её знает, когда она снова сорвётся на бег, потому каждую минуту отдыха мальчишки принимали со злым облегчением.
– Нагая, а не мерзлячая! – с поволокой в глазах глядел Свирь. Кроме браслетов на руках и цветных бус на обнажённой груди, Сирин носила лишь застёгнутую на два клинка юбку. Чело ворожеи перетягивал шнур, украшенный когтями рыси и серебряными монетами. Даже Навь могла мёрзнуть, но Сирин в своём лёгком одеянии – нет.
– На чужой каравай… – пробурчал Вольга и устало плюхнулся задом на снег.
– Это вожака девка, – строго напомнил Сава, но Свирь всё равно пожирал Сирин глазами. Тогда Сава схватил его за рукав и покрепче встряхнул. – Они с ней одной матерью вскормлены, бок о бок выросли, в единой семье! Считай, что родные!
– Чего брешешь?! – напустился вдруг Яр. Сава выпустил хихикающего Свиря из рук, и вожак тут же сцапал его за волосы и злобно заглянул Саве в лицо.
– Ты что мелешь про меня, выхолосток! Та падаль, кто родную кровь портит, сама ниже зверя. Приёмыш она, всё равно, что чернуха – уразумел?
Его рык оборвался, Яр вдруг пригляделся к Саве внимательнее и ухмыльнулся.
– А хочешь, отдам её? По моей воле она с любым ляжет.
Лицо Савы вспыхнуло краской.
– Не ляжет, не такова. – Глухо ответил он.
– Не такова? – будто бы удивился Яр и нагнулся к самому его уху. – Я её лучше знаю.
Он отстранился, недобро сверкнул голубыми глазами и вдруг прижался ко лбу Савы своим лбом.
– Я хозяин всего! – прошипел он. – Воздух, лес, солнце, земля – каждая сторона в Яви – моя! Я Зимний Волк, я Чёрного Зверя потомок, во мне сила солнце пожрать! Тьма во мне, свет во мне, от света суть – дитя тьмы, я над светом конец и забвение!
